Я подошла к нему вплотную, подняв голову.
— Ты учил меня убивать. Теперь научи меня войне. Или признай, что всё, чему ты меня учил — ложь. И тогда да, вали своей дорогой мученика. А я… я пойду и умру по-своему. Но одна я никуда не убегу. Понял? Я никуда не убегу от тебя. Даже если это будет ад. *Особенно* если это будет ад.
Мы стояли, тяжело дыша, лицом к лицу. Осколки стекла хрустели под ногами. В воздухе висели обломки его плана и моя ярость, густая, как белый фосфор, что сжигает всё дотла и не даёт ранам затянуться.
И вдруг он улыбнулся. Не той голливудской улыбкой. Короткой, кривой, почти звериной усмешкой.
— Чёрт возьми, — прошептал он. — Ты права. Я был идиотом. И трусом.
Он поднял руку, медленно, будто боясь спугнуть, и смахнул слезу с моей щеки большим пальцем.
— Война, значит, — сказал он, и в его голосе зазвучал знакомый, опасный металл. — Хорошо. Но это будет не честный бой. Это будет бойня. Ты готова стать мясником?
— С тобой? Да, — ответила я, не моргнув глазом. — Но одно условие.
— Какое?
— Никаких красивых смертей. Только грязные, подлые победы. Мы выживаем оба. Или не выживает никто. Договорились?
Он смотрел на меня, и в его глазах наконец-то не было ни сожаления, ни отстранённости. Было чистое, дикое согласие. Признание равного.
— Договорились, — он кивнул. — Прости. За… за эту слабость.
— Прощения не будет, — отрезала я. — Будешь должен. До конца жизни. Которую мы теперь отвоюем вместе.
Я повернулась и пошла подбирать осколки стекла. Руки дрожали, но внутри бушевало странное, ясное спокойствие. Ненависть не исчезла. Она просто переплавилась. Превратилась в топливо. В сталь. В решимость.
Он подошёл, встал на колени рядом и стал помогать, его пальцы работали быстро, аккуратно собирая осколки.
— Ладно, командир, — сказал он тихо, не глядя на меня. — С чего начнём?
И в этот момент я поняла: игра окончательно закончилась. Началась война. И мы были не жертвами и не беглецами. Мы были гарнизоном крепости, который решил не сдаваться, а выйти в поле и дать последний бой. Самый грязный, самый жестокий, на который мы были способны.
И это было страшно. Но в миллион раз лучше, чем его «логичный» план спасения. Потому что в этом плане мы были вместе. До самого горького, кровавого, возможного конца.
ГЛАВА 19: ПРЕДДВЕРИЕ БУРИ
От лица Егора
Слова «война» и «мясник» висели в воздухе, отравляя его, но и заряжая новой, чёрной энергией. Её ярость была как удар током — болезненный, но выводящий из ступора. Она была права. Я пытался убежать от самого страшного — от возможности видеть её смерть. Предпочёл бы свою. Это и было трусостью.
Но теперь трусости не было места. Было только поле битвы — наш лес, наш дом — и двое солдат, решивших продать свои жизни как можно дороже.
Мы составили план за кухонным столом, на развёрнутой карте местности. Не план обороны. План агрессии. Мы знали, что они придут с востока — оттуда, где была грунтовка. Мы не стали укреплять дом. Мы превратили периметр в ловушку.
— Здесь, на развилке, — я ткнул пальцем в точку в полукилометре от дома, — мы заминируем подход растяжками с гранатами. Не чтобы убить, чтобы ранить, замедлить, посеять панику.
— А здесь, — её палец лёг рядом, — завал из срубленных деревьев. Вынудим их идти по узкому коридору.
— По которому мы и устроим им ад, — закончил я. — С двух сторон. Ты — на возвышении, с винтовкой с оптикой. Я — внизу, в ближнем бою.
Мы смотрели друг на друга через стол. В её глазах не было страха. Была сосредоточенная, холодная решимость. И ещё что-то… Ликование? Нет. Оживление. Оживление хищника, почуявшего кровь. *Моя кровь когда-то разбудила в ней это*, — подумалось мне со странной смесью ужаса и гордости.
Работа закипела. Дни превратились в цикл тяжёлого физического труда и мрачных приготовлений. Мы рыли ямы-ловушки, мастерили «сюрпризы», проверяли и чистили каждый ствол, каждый патрон. Между нами теперь висело не напряжение недоверия, а жёсткая, братская связь солдат перед атакой.
Но ночью… Ночью другая война выходила на первый план. Та, где оружием были не пули, а прикосновения, где полем боя было наше общее ложе.
В ту ночь, после того как мы закопали последнюю растяжку, вернулись в дом залитые грязью и потом, между нами пролетела искра. Не нежности. Нечто более острое, примитивное. Мы стояли в прихожей, скидывая грязную одежду, и наши взгляды скрестились. В её — вызов. В моём — ответный голод.