— Пахнешь порохом и землёй, — сказала она, не отводя глаз.
— Ты — потом и сталью, — парировал я.
Она сделала шаг вперёд. Её рука, шершавая от работы, легла мне на голую грудь, поцарапанную ветками.
— Говоришь, мы мясники. А на что похож мясник без своего ножа?
Её слова были шипением змеи. Она сняла с пояса мой собственный боевой нож, который я дал ей утром, и провела плоской стороной клинка по моему животу. Холод металла заставил меня вздрогнуть.
— Опасная игра, — предупредил я, хватая её за запястье.
— Вся наша жизнь — опасная игра, — она вырвалась, отступила на шаг, не выпуская ножа. Её глаза сверкали в полумраке. — Ты боишься, что я воспользуюсь им не по назначению?
Она знала, куда бить. Она играла на моих же страхах, превращая их в топливо для этой новой, извращённой страсти.
— Попробуй, — выдохнул я, делая шаг навстречу. — Докажи, что ты готова ко всему.
Она рассмеялась — низко, хрипло — и бросила нож на пол. Он звякнул о дерево. Вместо этого она набросилась на меня губами. Поцелуй был не поцелуем. Это был укус. Поединок. Её руки впились в мои волосы, мои — схватили её за бёдра, подняли и прижали к стене. Мы срывали с друг друга остатки одежды, не обращая внимания на пуговицы, на швы.
Это не было любовью. Это было подтверждением. Жестоким, дерзким, отчаянным актом утверждения того, что мы ещё живы, ещё чувствуем, ещё хотим — вопреки смерти, которая могла прийти завтра. Каждое прикосновение было границей, которую мы пересекали. Каждый стон — вызовом судьбе.
Мы рухнули на пол, на грубые половицы, не дойдя до спальни. Её ноги обвили мою талию, её ногти впились мне в спину, оставляя кровавые полосы. Я отвечал ей тем же, кусая её плечо, её губы, чувствуя вкус соли и её кожи. Мы двигались в яростном, неистовом ритме, как будто пытались стереть друг друга в порошок, впитать, стать одним целым перед тем, как мир разорвёт нас на части.
Когда волна накрыла, это был не крик наслаждения, а глухой, звериный рёв, вырвавшийся у нас обоих одновременно. Мы замерли, сплетённые, покрытые потом, кровью и marks страсти, тяжело дыша в такт.
Она лежала подо мной, её грудь быстро вздымалась. В её глазах, смотревших в потолок, не было умиротворения. Была та же стальная ясность.
— Завтра, — прошептала она, — когда они придут… помни это. Помни, что ты чувствуешь сейчас. Чтобы не сомневался. Чтобы не жалел.
Я перевернулся на спину, уложив её голову себе на грудь.
— Не буду, — сказал я, глядя в темноту. — Ни секунды.
Мы лежали так, слушая, как завывает ветер в трубе — предвестник настоящей бури, что должна была обрушиться на нас с утра. Но внутри урагана было наше странное, выжженное дотла спокойствие. Ненависть и страсть переплавились в нечто третье — в абсолютную, безоговорочную верность двум вещам: друг другу и решению сражаться.
Она подняла голову, её локти упёрлись мне в грудь.
— Обещай мне ещё кое-что, — сказала она, и её голос был тихим, но чётким, как приказ.
— Что?
— Если меня ранят… если я не смогу стрелять… ты не будешь меня тащить. Ты дашь мне один из этих, — она кивнула в сторону ножа на полу, — и пойдёшь дальше. Добьёшь их всех. А потом вернёшься. Если я ещё буду жива — прикончишь. Чисто. Как учил.
Холод пробежал по моей коже. Но я кивнул. Не потому что хотел. Потому что это был единственный честный ответ солдата солдату.
— Обещаю. При условии, что ты поступишь так же.
— Договор, — она склонилась, поцеловала меня быстро, сухо — печать на контракте. — А теперь спи. Завтра большой день.
Она свернулась калачиком рядом, положив голову мне на плечо. Её дыхание быстро выровнялось. А я лежал, глядя в потолок, и чувствовал вес её слов, её тела, её решения на себе. Это был не груз. Это была броня.
Завтра нас будут искать, чтобы убить. А мы будем ждать. Не как жертвы. Как ловушка. Как два клинка, отточенных друг о друга до бритвенной остроты. И если нам суждено было сгореть в этом аду, то мы сгорим вместе, ослепительно ярко, оставив после себя только пепел и легенду о двух безумцах, которые посмели ответить войной на охоту.
И это, в каком-то извращённом смысле, было самой полной, самой дерзкой свободой, которую мы когда-либо знали.
ГЛАВА 20: ПОСЛЕДНИЙ ТАНЕЦ ПРИГОВОРЁННЫХ
От лица Кати
Шторм пришёл не с дождём. Он пришёл с тишиной. Глухой, давящей, неестественной тишиной, которая опустилась на лес перед рассветом. Птицы не пели. Даже ветер затих. Он стоял у окна, неподвижный, как статуя, только глаза, серые и острые, сканировали серый мир за стеклом.