ГЛАВА 22: НОВЫЕ ЛИЦА, СТАРЫЕ ШРАМЫ
От лица КАТИ (Анны? Сейчас — Софии Мерфи)
Восемнадцать часов в тёмном подвале. Лекс работал, как одержимый, пальцы его летали по клавиатуре, создавая новую реальность. Мы с Егором... нет, с Дэном, лежали в темноте, не способные уснуть, слушая гул серверов. Этот звук казался нам нашим крематорием.
Утром Лекс вручил нам два тонких досье. Внутри была наша новая жизнь.
Дэниел Мерфи, 28 лет, инженер-эколог из Канады, сирота. Любит хайкинг и старые фильмы. Никаких криминальных связей, лишь пара друзей по переписке и умеренная кредитная история.
София Мерфи (урождённая Клермон), 26 лет, фрилансер-иллюстратор. Франкоканадка, родители погибли в аварии. Замкнутая, страдает лёгкой агорафобией. Встретились с Дэном в походе, поженились без помпы.
Лекс щёлкнул пультом, и на экране появились наши фотографии — но это были не мы. Черты лица были сглажены, смягчены. У Дэна — лёгкая щетина, очки. У меня — длинные светло-каштановые волосы (парик), минимум макияжа, простая одежда. Мы выглядели... мило. Обычно. От этого становилось не по себе.
— Документы в конверте. Биометрия подогнана. У Софии, — он кивнул на меня, — в истории есть выкидыш год назад. Это объясняет вашу подавленность и нежелание общаться. Не углубляйтесь в детали, если спросят.
Он вручил нам телефоны, кредитные карты, ключи от квартиры в Ванкувере и билеты на рейс через два дня — из Риги с пересадками, по «чистому» маршруту.
— Камера хранения на вокзале, номер 114. Там ваши вещи: одежда, ноутбуки. Оружия нет. Возьмите. И последнее, — Лекс стал серьёзным. — Ваши старые личности «умерли» три часа назад. Вспышка газа в коттедже, останки. Начинается формальное опознание. Через сутки мир поверит, что вы мертвы. Ни одного старого жеста, ни одной привычки. Вы — Дэн и Софи. Робкие, скучные, любящие друг друга молодожёны, переживающие личную трагедию. Запомните это. Станьте этим.
Мы вышли из подвала на рассвете, уже другими людьми. Солнце слепило глаза, и я невольно прищурилась — привычка прятаться. Дэн (как непривычно звучало это имя) взял меня за руку. Его прикосновение было мягким, осторожным. Позой робкого мужа.
Мы сели в старый «Гольф» и поехали на вокзал. По дороге слушали радио. Диктор бесстрастно рассказывал о «трагической гибели российского бизнесмена Егора Иванова и его невесты Екатерины Орловой». Голос звучал отстранённо. Мы смотрели на дорогу, чувствуя, как внутри что-то отмирает. Катя Орлова официально перестала существовать. Это было не облегчением. Это было похоже на ампутацию.
На вокзале мы получили наши чемоданы. Одежда — простая, уютная, пахла чужим стиральным порошком. Мы сели в поезд до Риги. Никто не обращал на нас внимания. Мы были частью серой массы.
Перелёт был кошмаром. Каждая проверка, каждый взгляд сотрудника безопасности заставляли кровь стынуть. Но документы были безупречны. Мы проходили, оставаясь невидимыми. Дэн держал меня за руку, его большой палец проводил по моим костяшкам. Это был единственный знак, что он тоже на грани.
Ванкувер встретил нас моросящим дождём и запахом моря и кофе. Квартира — маленькая, светлая студия в тихом районе. Вид на мокрые крыши и горы. Всё было чистым, безликим, как номер в отеле. Никакой истории.
Мы вошли и поставили чемоданы. Дверь захлопнулась, и тишина стала оглушительной. Мы стояли в чужом жилье, в телах с чужими именами, и смотрели друг на друга.
Дэн нарушил тишину непривычно тихо, без прежней металлической нотки.
— Добро пожаловать домой, Софи.
Это прозвучало нелепо. Я фыркнула, не сдерживаясь. Он рассмеялся коротко, нервно. Этот смех разрушил лёд.
— Чёрт, — выдохнул он, снимая куртку. — Не знаю, как жить вот так.
— Никто не знает, — ответила я, подходя к окну. — Но нужно начать с малого. Например, сходить в магазин. Нам нужно... молоко. Хлеб. Яйца. Как у нормальных людей.
Мы отправились в супермаркет. Это было новым испытанием. Выбирать йогурт, когда полжизни тебе приносили еду. Расплачиваться картой с чужим именем. Улыбаться кассиру. Говорить «thank you» с лёгким акцентом.
Вернувшись, мы молча приготовили ужин — пасту с соусом из банки. Ели за барной стойкой, глядя в тарелки. Было неловко. Страшно. Пусто.
Во время мытья посуды его рука случайно коснулась моей под струёй воды. Мы замерли. Затем он медленно повернул мою ладонь и посмотрел на старые шрамы, новые мозоли от лопаты. На след от его зубов на запястье.
— Они остались, — прошептал он. — Шрамы. Их не спрячешь под новым именем.
— Да, — сказала я, высвобождая руку. — Они — единственное, что настоящее. Остальное... — я махнула рукой на чистую кухню.