Он кивнул. Его глаза были полны той же потерянности.
— Я не знаю, как быть Дэном, — сказал он. — Не знаю, как быть мягким. Но не хочу быть здесь без тебя. Даже если это выдумка.
Он подошёл ближе, его руки легли мне на бёдра. В его прикосновении была просьба. Признание в беспомощности. Это разбивало все защиты.
— Тогда не будь Дэном, — прошептала я, обнимая его за шею. — Будь тем, кто со мной. Здесь и сейчас. Просто... будь.
Мы остались на полу гостиной, на дешёвом коврике. Наша близость в этот раз была не борьбой. Это было... исследованием. Медленным, неуверенным. Мы искали знакомые шрамы, родные родинки. Подтверждение, что где-то глубоко внутри мы остались теми же.
Позже, когда город за окном погрузился в сон, а мы лежали под одним одеялом, он сказал в темноту:
— Боюсь уснуть. А вдруг проснусь и забуду? Кто я? Кто ты?
— Я не дам тебе забыть, — ответила я, прижимаясь к его груди. — Каждое утро я буду напоминать тебе. Вот этим. — Я провела пальцем по его шраму.
— А если мы привыкнем? — его голос дрожал от страха. — Если через год станем настоящими Дэном и Софи? Забудем, как пахнет порох, как звучит выстрел?
— Тогда мы выжили, — я поцеловала его в сердце. — По-настоящему.
Он не ответил. Просто крепче прижал меня к себе. Мы слушали, как за окном шумит дождь — первый в нашей новой жизни. Внутри, под слоем фальши, тихо тлели угли наших старых сердец. Может быть, это было хорошо. Они не дадут нам стать призраками. Помогут построить что-то настоящее.
Но пока мы были просто двумя людьми в тёмной комнате на другом конце света. Боялись заснуть и проснуться. Потому что сон мог принести кошмары прошлого. А пробуждение — чужое будущее. И только в этом хрупком «сейчас», в пространстве между его дыханием и моим, мы были по-настоящему живы. И по-настоящему вместе.
ГЛАВА 23: ЯЗЫК БЕЗ СЛОВ
От лица Егора (Дэна)
Страх липким и тихим стал частью нас. Он не был похож на адреналиновый ужас из леса. Он проник в нас, как плесень в стены новой квартиры. Страх потерять себя. Страх привыкнуть к новому. Страх, что за углом супермаркета не автоматчик, а обычный сосед, который захочет поговорить о погоде, а я не смогу ответить, потому что забуду, каким должен быть «Дэн».
София… Катя… Она старалась держаться. Каждое утро она варила кофе, садилась за ноутбук и делала вид, что работает. Её лицо в свете экрана казалось спокойным. Слишком спокойным. Как маска, приклеенная к живому человеку.
На пятый день я не выдержал. Вышел на пожарную лестницу (балкона здесь не было) и закурил. Старая привычка, которую Дэн Мерфи, инженер-эколог, вряд ли бы одобрил. Дождь закончился, но воздух был влажным и холодным.
Она вышла следом в моём большом свитере. Её длинные волосы развевал ветер.
— Дэн не курит, — сказала она, прислоняясь к перилам рядом.
— Дэн многое не делает, — выдохнул я дым. — Но я не Дэн. Я не знаю, кто я.
— Ты тот, кто выжил, — она выхватила у меня сигарету, затянулась и закашлялась. — Это же яд. Вся наша жизнь — яд. Просто сменился сорт.
Мы замолчали, глядя на просыпающийся Ванкувер. Эта тишина была напряжённой, как струна. Между нами висело всё невысказанное. Весь ужас этой нормальности, который был страшнее любой погони.
Внезапно она развернулась и ушла внутрь. Я потушил сигарету и последовал за ней. Она стояла у окна спиной ко мне, её плечи были напряжены.
— Я так больше не могу, — её голос дрогнул. Впервые за долгое время. — Не могу притворяться, что мне нравятся эти горы! Что хочу рисовать милых кроликов! Каждый раз, когда смотрю на этот сытый, безопасный мир, мне хочется разбить окно! Потому что он чужой! Потому что мы — ошибка!
Она обернулась. На её щеках блестели слёзы ярости.
— Ты думал, я сильная? Нет. Я просто злая. И эта злость тут гниёт.
Это был разрыв. Срыв. Самое честное, что происходило с нами с момента приезда. Я подошёл, не решаясь прикоснуться.
— Куда ты её девала раньше?
— В наши ссоры! В наши драки! В постель, где всё было борьбой! Это был наш язык! Грязный, опасный, живой. А теперь что? Обниматься по вечерам и смотреть сериалы? Говорить «милый» и «дорогая»? Я сойду с ума!
Её слова попали в точку. Мы потеряли не только имена. Мы потеряли способ общаться, который знали — через боль, через конфликт, через животное утверждение жизни. В этой безопасности не было места нашей дикости.
Я не стал её успокаивать. Вместо этого взял её за подбородок, заставил смотреть на себя.
— Хочешь языка? — спросил я низким голосом. — Хочешь почувствовать, что мы живы?