«Проникновение в кабинет». Технический жаргон для «обыскать его сейф и компьютер». А «доверие — ключ»… Это значило одно: мне нужно было не просто быть рядом с Катей. Мне нужно было, чтобы она *пустила* меня туда. В её мир. В её личное пространство. В её голову.
Я скомкал записку и сжёг её в раковине, наблюдая, как пепел смывается водой. Проклятье. План был прост: жениться, войти в дом, действовать. Но её отец, старый хитрый лис, после ужина ужесточил безопасность в особняке. А она… Она оказалась не дверью, которую можно открыть отмычкой лести. Она была сейфом с кодовым замком. И код явно не «деньги» и не «влияние».
Утром я застал её на огромном балконе. Она стояла, обняв себя, в одном из моих свитеров, снова в моей одежде, хотя в её гардеробной уже висели вещи на миллионы долларов. Ветер трепал её короткие тёмные волосы. Она смотрела не на город, а куда-то внутрь себя. Уязвимая. Настоящая. Идеальная мишень для манипуляции. Моё сердце, вернее, тот холодный насос, что его заменял, ровно стукнул о рёбра. *Не мишень. Помеха. Помни.*
— Опять моё, — я сказал, выходя на балкон. Звук вышел грубее, чем планировалось.
Она обернулась. На её лице не было привычной маски дерзости или равнодушия. Была усталость. Глубокая, как эти ночные улицы внизу.
— Оно пахнет тобой. Мне это… помогает думать.
— О чём? — я прислонился к перилам рядом, но не глядя на неё.
— О том, как чудовищно всё запущено. Мой отец уже вносит тебя в завещание. Твои юристы рыщут по нашим контрактам. А мы с тобой… — она резко обернулась ко мне, и в её глазах горел зелёный огонь, — мы играем в какую-то извращённую игру в «дочки-матери», где ты — муж-манипулятор, а я — дурочка, которая уже не уверена, где спектакль, а где… правда.
Это был мой шанс. Крючок, брошенный прямо в воду. Нужно было подсечь, потянуть к себе.
— А что для тебя «правда», Катя? — спросил я тихо, поворачиваясь к ней. — Тот факт, что наш брак — сделка? Или то, что происходит здесь, на этом балконе, между нами? Когда никто не видит.
Она смотрела на меня, её грудь быстро вздымалась под толстой тканью свитера.
— Не знаю, — честно выдохнула она. — И это меня бесит. Я всегда всё контролировала. Хотя бы свои эмоции. А теперь… теперь я просыпаюсь и первая мысль — где ты и что ты замышляешь.
— Может, я замышляю именно это, — я сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию до опасной. — Чтобы ты просыпалась с мыслью обо мне. Чтобы ты носила мои вещи, потому что тебе нужен мой запах, чтобы думать. Это же высшая форма контроля, да? Проникнуть не в спальню, а в голову.
Она не отступила. Наоборот, её подбородок задрожал.
— И у тебя получается. Чёрт тебя побери, получается. Доволен?
В её голосе прозвучала не злость, а отчаяние. И это было в тысячу раз опаснее. Это растапливало лёд внутри меня там, где он должен был быть вечным.
— Нет, — хрипло сказал я. — Не доволен. Потому что это работает в обе стороны.
Я не планировал это говорить. Это была слабость. Смертельная ошибка. Но слова вырвались сами, подчиняясь закону правды, который оказался сильнее всех моих инструкций.
Она замерла. Потом медленно, будто боясь спугнуть, подняла руку и коснулась моей щеки. Её пальцы были холодными от ветра, но прикосновение жгло, как раскалённый металл.
— Значит, я не одна в этой свободном падении? — прошептала она.
Вместо ответа я наклонился и прижал свои губы к её губам.
Это не был поцелуй из наших публичных спектаклей. Не было в нём расчётливой страсти, отточенного искусства соблазнения. Это было столкновение. Голодный, яростный, отчаянный взрыв всего, что мы месяцами копили внутри: злости, ненависти, влечения, страха, этого чёртова непонятного чувства, которое не имело названия. Я вцепился ей в волосы, притягивая ближе, глубже. Она ответила с той же силой, впиваясь пальцами в мой пояс, прижимаясь всем телом, как будто хотела стереть саму границу между нами.
Мы дышали друг в друга, рушили, кусали, отвоевывали. Это была битва и капитуляция одновременно. Вкус её — кофе, её помады, что-то горькое и сладкое — сводил с ума.
Когда мы наконец оторвались, чтобы глотнуть воздух, она смотрела на меня расширенными зрачками. Её губы были покусанными, опухшими.
— Вот и… проник, — выдохнула она.
Я отшатнулся, как от удара током. Её слова, невинные в её устах, прозвучали как приговор. *Проник*. Именно этого от меня и ждали. И я только что выполнил приказ самым непрофессиональным, самым личным способом.
— Катя, — мой голос сорвался. — Это… это не должно было случиться.
— Почему? — в её глазах вспыхнула знакомая дерзость, но теперь подкреплённая новой, опасной силой — знанием. — Потому что нарушает твои драгоценный правила? Или потому что теперь тебе будет сложнее смотреть мне в глаза, когда ты пойдёшь уничтожать моего отца?