— Полдень. Ты проспала почти шесть часов.
— А ты?
— Я смотрел.
Я придвинулась ближе, уткнулась носом в его шею. Пахло потом, порохом, нашей общей усталостью и чем-то новым — свободой.
— Алекс звонил, — сказал он, и я почувствовала, как его рука обняла меня крепче. — Данные ушли в пятнадцать крупнейших изданий. Начался ад. Интерпол подключился через два часа после публикации. Организация больше не существует. Официально.
— А неофициально?
— Неофициально — тоже. Те, кто выжил, бегут. Те, кто был наверху, арестованы. Твой отец…
Я замерла.
— Твой отец дал показания. В обмен на иммунитет. Он рассказал всё. О сделках, о контрактах, о том, как его использовали. Его не посадят. Но его империи больше нет. Он сейчас в Швейцарии, в частной клинике. Говорят, у него проблемы с сердцем.
Я молчала. Долго. Мысль об отце отозвалась где-то глубоко — не болью, не злостью. Странной, пустой тишиной. Как будто дверь, которая была закрыта годами, наконец-то открылась, а за ней — ничего.
— Он знает, что я жива? — спросила я.
— Да. Я позаботился.
Я подняла голову, посмотрела на него.
— Зачем?
— Потому что он твой отец. Потому что ты — единственное, что у него осталось. Потому что я не хочу, чтобы ты носила в себе эту тяжесть. Прощение — не для него. Для тебя.
Я не плакала. Я просто смотрела на этого человека, который когда-то должен был меня убить, а теперь… теперь он думал о моём спокойствии больше, чем я сама.
— Я не знаю, смогу ли его простить, — сказала я честно.
— И не надо. Просто знай, что он жив. И что у тебя есть выбор. Это главное.
Мы лежали, обнявшись, и слушали, как за тонкой стеной Алекс разговаривает по телефону — то ли с женой, то ли с адвокатами, то ли с теми самыми журналистами, которым слил данные. Его голос был возбуждённым, почти счастливым. Он тоже выиграл свою войну.
— Что теперь? — спросила я.
— Всё, что захотим. Мы свободны. Настоящие паспорта, настоящие имена, никаких фальшивок. Егор Иванов официально воскреснет через месяц, когда уляжется шум. Ты — Екатерина Орлова — сможешь вернуться в Москву, если захочешь. Или остаться здесь. Или уехать куда-нибудь ещё. В Канаду, во Францию, в Новую Зеландию. В любую точку мира.
— А ты? — я приподнялась на локте, заглядывая ему в глаза. — Ты будешь со мной?
Он усмехнулся той самой кривой усмешкой, которую я полюбила в первый же день.
— Я уже выбрал свою точку мира. Она называется «там, где ты».
Это было так не похоже на него — на того холодного, расчётливого киллера, который когда-то стоял в ложе «Zero» и смотрел на меня пустыми глазами. И это было так правильно — что теперь, после всего ада, он может быть просто мужчиной. Моим мужчиной.
Я наклонилась и поцеловала его. Медленно. Нежно. Иначе, чем вчера — когда мы были воинами, истекающими кровью. Сегодня мы были просто двумя людьми, которые выжили. И это было важнее всех эпичных сцен.
— Ванкувер, — сказала я, отрываясь от его губ.
— Что?
— Я хочу вернуться в Ванкувер. В нашу квартиру. К жёлтым шторам. К гармони. К Барбаре с её котлетами. Я хочу попробовать приготовить их ещё раз. Уверена, в этот раз у нас получится.
Он рассмеялся. Настоящим, живым смехом.
— Ты серьёзно? После всего, что было, ты хочешь вернуться к котлетам?
— Я хочу вернуться к нормальной жизни. К нашей нормальной жизни. К тому, что мы построили. Потому что оно настоящее. Даже если мы строили его из обломков.
Он смотрел на меня долго, потом кивнул.
— Хорошо. Ванкувер. Жёлтые шторы. Котлеты. И, может быть, заведём ту собаку?
— Ту, которую искали на блок-посту?
— Ту самую. И назовём её… Лайма. В честь нашей старой легенды.
Мы рассмеялись оба. Смеялись, пока не заболели животы, пока Алекс не постучал в дверь, спрашивая, всё ли в порядке.
— Всё отлично, — крикнул он, не отрывая от меня глаз. — Всё просто отлично.
Мы вышли из мотеля через час. Солнце стояло высоко, мир был ярким, свежим, пахло мокрой травой и свободой. Алекс ждал у машины, улыбаясь во все тридцать два.
— Ну что, бойцы? — спросил он. — Летим в Канаду? Жена уже приготовила ужин. Говорит, хочет познакомиться с героями, которые спасли её мужа от неминуемой гибели.
— Мы не герои, — сказал он, открывая дверцу.
— Тогда кто же?
Он посмотрел на меня. Взял за руку. Помог сесть в машину.
— Мы — просто люди. Которые научились быть вместе. Несмотря ни на что.
Мы ехали к аэропорту, и я смотрела в окно на проплывающие мимо поля, леса, маленькие городки. Всё это было чужим и одновременно своим. Новым. Нашим.
— Знаешь, — сказала я, положив голову ему на плечо, — я думала, что после всего этого буду чувствовать опустошение. А чувствую… спокойствие. Впервые в жизни.