Лёд в груди схватился снова, резко, болезненно. Она не знала всей правды. Не знала самого страшного. Но её инстинкт бил в десятку.
— Перестань, — прошипел я, отворачиваясь. Мне нужно было пространство. Воздух. Дистанцию.
— Нет, — она схватила меня за руку, её хватка была удивительно сильной. — Ты начал это. Ты изменил правила. Ты впустил в нашу игру *это*. Теперь будь добр, играй до конца. Или ты, хладнокровный Егор Иванов, наконец-то чего-то испугался?
Я обернулся. В её взгляде был вызов. И доверие. То самое, о котором говорилось в сообщении. Ключ. Она вручала мне его на серебряном блюде, не подозревая, что он отопрёт дверь к её собственному краху.
И в этот момент я возненавидел себя. Сильнее, чем когда-либо. Потому что часть меня — та, что была киллером, машиной — ликовала: *задание выполняется*. А другая часть… другая часть смотрела на её распухшие губы и понимала: я только что подписал смертный призов не только её отцу. Возможно, и ей. И уж точно — той тени души, что во мне ещё теплилась.
— Я не испугался, — сказал я, и это была правда. Страх — для тех, у кого есть что терять. У меня не было ничего. До этой минуты. — Я просто понял, насколько глубокую яму мы роем.
— Тогда давай копать быстрее, — она потянула меня за руку назад, в квартиру, её глаза горели решимостью и чем-то безумным. — Пока не стало слишком поздно для отступления.
Я позволил ей вести себя. Внутри меня бушевала гражданская война. Долг против… этого. Приказ против её холодных пальцев, вцепившихся в мою ладонь.
Она привела меня в спальню. *Её* спальню. И остановилась посреди комнаты, всё ещё держа мою руку.
— Вот, — сказала она, разводя свободной рукой. — Мой неприкосновенный мир. Проникай. Используй. Делай что должен.
Она говорила о доверии, о близости. Но её слова резали, как ножи. Потому что я *действительно* должен был это сделать. Использовать. Проникнуть.
Я подошёл, обнял её, прижал голову к своему плечу, скрыв своё лицо. Мне нужно было, чтобы она не видела муки в моих глазах.
— Заткнись, — прошептал я ей в волосы. — Просто… заткнись.
И снова поцеловал. Уже не как боец, а как утопающий. Это был поцелуй-признание. Поцелуй-прощание. Поцелуй лжеца, который впервые в жизни захотел, чтобы его ложь стала правдой.
А в голове, чётко, безжалостно, тикали часы. *Пятница. Кабинет. Ключ — доверие.*
Я получил ключ. Цену за него я осознаю только сейчас. И она оказалась дороже, чем вся империя её отца. Дороже, чем моя собственная, до жути предсказуемая жизнь.
ГЛАВА 4: ГРАНИЦЫ СТИРАЮТСЯ
От лица КАТИ
Он прижал меня к стене в прихожей, едва захлопнулась дверь. Его поцелуй был не просьбой, а констатацией факта. Мы перешли черту. И отступать было некуда.
Его руки под моим свитером, его ладони, шершавые и горячие, скользили по коже, оставляя следы, которые жгли глубже, чем просто прикосновения. Я вцепилась в его волосы, втягивая этот проклятый, сводящий с ума запах — порох, металл, дорогой парфюм и теперь — я. Моё дыхание, моя кожа, смешавшаяся с его потом.
— Ты… ты точно этого хочешь? — он вырвался от моих губ, его голос был хриплым, прерывистым. В его глазах бушевала буря — желание и какая-то яростная внутренняя борьба.
— Перестань спрашивать глупости, — я прошипела, целясь губами в его шею, чувствуя под ними бешеный стук пульса. — Ты начал. Доводи до конца.
Мой ответ, кажется, сломал в нём последний предохранитель. Он сорвал с меня свитер, бросил его куда-то в темноту. Его губы опустились на ключицу, зубы слегка сжали кожу — не больно, но достаточно, чтобы я вскрикнула и выгнулась навстречу. Это была не ласка. Это было мечение территории. И я, чёрт возьми, позволяла.
Он подхватил меня на руки, я обвила его ногами за талию. Мы двигались по тёмной квартире, спотыкаясь о мебель, не разжимая губ. Он нёс меня не в мою стерильную «гостевую», а в свою спальню. Ту самую, куда я ещё ни разу не заходила. Мир бетона, стекла и стали. Мир, в котором он был настоящим.
Он опустил меня на широкую кровать с чёрным бельём. Навис надо мной, сбрасывая с себя футболку. В свете луны, пробивавшемся сквозь панорамное окно, его тело было идеальной боевой машиной — каждый мускул, каждый шрам (их было несколько, тонкие белые линии на коже) говорили о другой жизни. Жизни, которую он от меня скрывал.
Я провела пальцем по самому длинному шраму на его боку.
— Это что? — спросила я, и мой голос прозвучал непривычно тихо.
— Напоминание, — коротко бросил он, ловя мою руку и прижимая её к матрасу над головой. — О том, что доверять нельзя никому.