Скат выглядел совершенно безмятежным. Блока это немного беспокоило, но делать все равно было нечего.
– Я с вами совершенно согласен, мистер Блок. В обычной обстановке я бы сам действовал иначе. Мы бы играли с нашими хозяевами как взрослые, и в случае моего задержания со мной поступили бы так же, как и с сербской группой. Тем более, что остановить меня уже пытались.
Блок меланхолично созерцал окружающие лагерь горы.
– Как вы полагаете, Скат, долго продлится наш горный курортный отдых?
– У вас много дел?
– Мне не нравится, когда за меня решают, – не меняя ленивого выражения лица, сказал Блок, – я просто ненавижу, когда мной манипулируют. Мы с вами знакомы не так давно, и симпатизировать друг другу вроде бы не с чего. Но тем не менее, мы должны ощущать себя хотя бы союзниками.
– У нас с вами разные ощущения, Блок. И постарайтесь не расходовать на меня ваше обаяние. Сегодня днем вы нравитесь мне куда меньше, чем накануне.
Скат встал с камня, отряхнул брюки.
– Вы, Блок, обвиняли меня в непрофессионализме. Возможно, я и произвожу впечатление дилетанта, но не надо изображать из меня идиота. При нашей с вами профессии, да еще в достаточно зрелом возрасте, наивно рассуждать об ущемленном самолюбии и нежелании смириться с грязными методами работы спецслужб… И еще одно – для вас я должен бы оставаться Иваном Драгуновым, или, в крайнем случае, Барином. Похоже, что с вами зачем-то поделились информацией. Вы мне не скажете – зачем? Быть союзниками нам не светит. Теперь вы работаете, а я являюсь наблюдателем.
Скат развел руками.
– Такая странная жизнь. Прав был тот, кто вел со мной утреннюю беседу, – все меняется очень быстро. Настолько быстро, что мы даже не успеваем этого заметить.
Блок ничего не ответил. Он отвернулся от Ската и покачал головой. Из дома вышел Илья.
– Господа, не нужно так волноваться. Худой мир лучше доброй ссоры. Мне не хватает только, чтобы перессорились мои гости. Время обеда. Потом снова вернемся к деловым переговорам. У нас очень насыщенная программа. Если все пойдет нормально, никто не пострадает.
16 марта 1995 года, четверг, 14-20 по Киеву, Город.
Трое незнакомых вынырнули из-за угла. Марат покосился на них и на всякий случай сунул руку под полу кожанки. После того, как позавчера пропали Жук и Толян, а вчера нашли Палтуса и Слона убитыми, все начали психовать. Пропал Зимний. Вначале все решили, что ему закрыли глаза, но под вечер он перезвонил и сказал, что с ним все в ажуре. «Может быть, и в ажуре, – подумал тогда Марат, – только Палтусу и Слону от этого не легче». Слишком много стало происходить разного. Если кто надумал воевать с Зимним, то это придурок или очень крутой. А таких Марат не мог себе представить.
Неизвестные приблизились метров на пятнадцать и сворачивать вроде не собирались. Марат решил стукнуть в окно, чтобы предупредить, но тут из-за угла появился Роман и приветственно взмахнул рукой. Марат автоматически поднял руку в ответ. Один из троих рывком преодолел оставшиеся метры и ударил Марата ножом. Подхватил его и удержал на весу, пока не подошли двое других. Роман ускорил шаг и присоединился к группе.
– Все по плану – Максим, ты остаешься здесь, вы оба – со мной, – напомнил Роман и постучал в калитку.
– Кто? – спросили изнутри.
– Это я, – ответил Роман.
Охранник с той стороны щелкнул замком и открыл. Пуля бросила его на спину. Роман пропустил вперед человека с автоматом, потом вошел сам, держа пистолет с навинченным глушителем стволом вверх. За ним следом вошел третий, тоже вынимая из-под куртки АКС-74у.
Во дворе никого не было. Второй охранник стоял возле крыльца и не успел схватиться за оружие. Увидев автоматы, он замер, потом осторожно поднял руки.
– Правильно, – сказал Роман, – но немного не вовремя.
Охранник недоуменно посмотрел на него. Роман дважды нажал на спусковой крючок.
Входная дверь была не закрыта. Роман подождал, пока автоматчики вошли, и тщательно прикрыл за ними дверь. Дом был добротный, рамы двойные и с пуленепробиваемыми стеклами – поэтому длинные автоматные очереди на улице почти не были слышны. Стрельба закончилась быстро. Роман вошел в дом, прошел по коридору, переступив через два тела. В большой комнате лежало еще четверо: трое людей Зимнего и один из автоматчиков. Второй стоял на пороге спальни.
– Как это он? – спросил Роман.
– Повернулся спиной к двери.
Роман кивнул и прошел по комнате, всматриваясь в лица убитых. Застали всех, кроме Зимнего. Роман покачал головой.
– Ладно, уходим.
– Что с ним будем делать? – спросил автоматчик и указал на убитого напарника.
– Пусть лежит, – ответил Роман, – пусть себе лежит.
Вышли во двор, пряча на ходу оружие. Остававшийся у калитки Максим втащил тело Марата во двор. Увидев, что идут только Двое, вопросительно посмотрел на Романа.
– Не повезло, – на ходу бросил Роман, – закрой калитку на ключ и бегом за нами – опаздываем.
Максим нагнал их через три минуты, когда они уже подошли к стоявшему в переулке «ЗИЛу».
Командир отряда стоял на дороге возле заднего борта и курил.
– Как дела? – спросил он.
– Марченко не едет.
– Мужики, что мы по городу катаемся, – выглянул из-под тента один из сидевших в кузове, – три часа уже мерзнем.
– Можешь согреться из фляги, – не оборачиваясь сказал командир, – еще одно дело, и можно ехать.
Максим и второй автоматчик запрыгнули в кузов. Роман задержался возле командира: «Зимнего не было. Остальные – все!»
16 марта 1995 года, четверг, 16-25, Москва.
Игорь Петрович предварительно позвонил по телефону, поэтому в квартиру смог войти без стука – дверь была открыта. Виктор Николаевич назначил встречу на конспиративной квартире не только для того, чтобы соблюсти высокую степень секретности. Его кабинет тоже был надежно защищен от прослушивания, но исчезновение с рабочего места лишало Монстра возможности вызвать Виктора Николаевича к себе официально. Уже было несколько попыток затребовать у Виктора Николаевича подробный отчет о происходящем, а Александра Павловича просто целенаправленно разыскивали. С Виктором Николаевичем уже пытались беседовать три депутата Госдумы, но ему удалось уклониться от разговоров, сославшись на оперативную обстановку и занятость. Официально в настоящий момент Виктор Николаевич проводит допрос одного из фигурантов по делу, никак не связанному с Чечней и Боснией. Он сам мысленно именовал свое положение полунелегальным. Все указывало на то, что нервы у противника уже начинают сдавать.