– А вдруг это он так поступает, чтобы добиться чего-то очень важного? – спросил Виктор Николаевич.
– Именно так все поначалу и подумают. А потом все равно разберутся и на таком человеке просто будет поставлен крест.
– Вы имеете в виду кого-нибудь персонально или говорите об обобщенной модели?
– И о том, и о другом. Я, например, знал Александра Павловича очень давно. И он производил на меня впечатление очень умного человека.
– На меня тоже.
– Ну вот видите! И вдруг в самое горячее время он берет отпуск по состоянию здоровья. Разве можно такое понять? Тут возможно только одно из двух – либо Александр Павлович перестал понимать всю важность происходящего, либо он действительно серьезно заболел. В обоих этих случаях он не может выполнять свои прямые обязанности. Как вы полагаете?
– Я полагаю, что говорить о своих начальниках, даже имея гарантию того, что об этом разговоре никто не узнает, несколько непорядочно.
– Вы заговорили о порядочности. Исходя из ваших же слов, можно подумать, что у вас появились какие-то очень большие цели. Я не могу вас вывести из категории умных людей.
Виктор Николаевич улыбнулся:
– Все это очень относительно, как вы сами понимаете. И говорить о возможности для Александра Павловича продолжать руководить нашей структурой можно будет только после того, как он выйдет из своего отпуска. И говорить об этом нужно будет не со мной. Я слишком занят работой.
– А я вам мешаю, – подхватил Монстр, – понимаю, сочувствую, но прошу меня не выгонять из вашего кабинета. Нам еще многое нужно обсудить. И то, что уже произошло, и то, что еще произойдет. Может быть, в эту ночь. Не возражаете?
– Нет. Я и сам не собирался сегодня ложиться спать. А так у меня будет собеседник, с которым действительно можно будет обсудить быстро меняющуюся обстановку. Заварить еще кофе?
16 марта 1995 года, четверг, 23-00 по Киеву, район российско-украинской границы.
Роман вынырнул из темноты и бесшумно подошел к командиру:
– Охрана только во дворе. Периметр оборудован сигнализацией. Людей не много. Во дворе я видел одного. Наверное, в доме есть смена. В окнах свет – еще не спят. Олег остался на опушке. Продолжает наблюдение.
– У нас еще есть время. Все, кто нам нужен – в доме. Не забудь – твоя задача не упустить Зимнего и своего крестника. Если остальные побегут – их проблемы. Эти двое – в первую очередь.
Роман покосился в сторону добровольцев:
– А с патриотами когда?
– Это после. Разберемся с дачей – потом решим все вопросы здесь.
Роман осторожно отломил тонкую веточку и задумчиво ее покусывал. Командир не видел выражения его лица, но почувствовал, что Роман напряжен.
– Что-то не так?
– Предчувствия у меня нехорошие.
– Бояться стал? – улыбнулся командир.
– Не умею, – почти с сожалением сказал Роман. – Так, просто мысли разные в голову лезут. Не могу понять, почему это так все складно выходит – мы сегодня чистку провели, только двоих не достали. И вот теперь этих двоих привозят в одно и то же место и именно в тот день, когда мы собрались всю эту историю заканчивать. Чем это можно объяснить?
– Только тем, – сказал командир, – что на той стороне кто-то нам очень подыгрывает. Мы как инструмент. Чик – и готово.
– Ну да, чик – и выкинули инструмент. Они сейчас все больше одноразовые.
– Мы с тобой относимся к многоразовым. Мы дорого стоим. Ладно, хватит лирики. Двигай к Олегу. У нас еще есть час-полтора.
16 марта 1995 года, четверг, 23-00 по Киеву, район российско-украинской границы.
Может быть, Михаил – хороший человек, а Петров – отличный семьянин. Может быть. Может быть, они действительно хотят мне добра. Я где-то слышал, что в проклятой загранице, даже, кажется, в братской еще тогда Восточной Германии, матери старались сделать так, чтобы их дочери становились женщинами при участии одних мужчин, а замуж выходили за других. Это объясняли тем, что в процессе, извините, дефлорации девушка получает психологическую травму, которая потом может мешать ей искренне любить своего супруга-первооткрывателя. Я всегда сомневался в правдивости этих психологических изысков, но после того, что со мной сделали Михаил и Петров, я никогда не смогу к ним относиться хоть с капелькой искренности. Мало того, что вся жизнь моя нынешняя оказалась исковеркана, так еще и прошлое мое было изгажено. И друзья. Вдруг пришла мысль, что все те мои друзья, с которыми я расстался за свою жизнь, не просто так разошлись со мной. А вдруг кто-нибудь из них понял, из-за кого к нему пришли вежливые рыцари плаща и кинжала. А кто-то решил меня таким образом защитить от возможных неприятностей со стороны этих самых рыцарей. Я закладывал своих друзей и знакомых. Я ведь действительно рассказывал Юрке все о себе и своих приятелях и недругах. Теперь понятно, как Могли прижать главного редактора. Я ведь сам поведал заинтересованному другу ту историю об оружии. И Швец приобщил Главного к коллекции, пришпилив его этой информацией. А после того, как я рассказал о том, как Паше Ковальчуку давали деньги за защиту, Пашку тоже прижали. Господи, да кого же я еще подставил? За эти четырнадцать лет? Гордый, свободный и независимый человек! Который звучит так гордо!
Михаил сунул мне в руку стакан газировки. Это такая вода с пузырьками газа. Кажется, углекислого. Его добавляют в воду, чтобы придать ей резкость и забористость. Мне рассказывал знакомый, что от газировки тоже можно захмелеть. Вроде бы, газ через стенки сосудов попадает в кровь, там красные тельца его облепливают, и весь этот комок переносится в мозг, где на время и закупоривает мельчайшие кровеносные сосуды. И мозг начинает вести себя странно, не получая положенного по норме кислорода. Бедные кровеносные тельца, бедный мозг. А каково этому самому пузырьку газа, к которому все тянутся?
– И вы полагаете, что я должен быть в восторге от всего вами сказанного? – спросил я у Михаила.
– Не думаю. Я вас даже понимаю…
– Что вы говорите! Вы меня понимаете! Вы кто там по званию? Майор? Подполковник? Вы меня понимаете? И все это вы мне рассказали только для того, чтобы помочь мне от этого избавиться? Или чтобы приподнять мне настроение? Вы меня понимаете? Все, чем я жил, во что верил. Или это для вас слишком высокий стиль? Или слишком непонятные слова?
Меня прорвало. Все, что накопилось во мне за эти проклятые два месяца, все, что накопилось во мне за всю жизнь, вырвалось наружу. Это был не взрыв. Я не полыхнул. Словно треснула корка нарыва, и весь этот гной, густой и липкий, потек из меня, медленно и тягуче. Ни слез, ни истерики, только отчаяние, которое затопило собой все. И тут я увидел глаза Михаила. И замолчал. А он заговорил: