3 марта 1995 года, пятница.
3 марта 1995 года в 15-10 по местному времени в Сараево снайпером был убит человек, описание которого сходно с внешностью связного Доктора. Пуля попала в голову, поэтому точная идентификация возможна только после получения отпечатков пальцев. Местные источники сообщают, что при убитом не было обнаружено ни денег, ни документов, позволяющих установить его личность.
Предлагаю провести тщательный осмотр тела и вещей убитого в городском морге, одновременно получить отпечатки пальцев. Произвести осмотр места расположения снайперов.
О результатах немедленно доложить. О предполагаемой гибели Доктора сообщить Скату.
3 марта 1995 года, пятница, 14-25, Москва, Останкино.
Все складывалось относительно благополучно. Мы расстались на вокзале с попутчиками, встретились с Парамоновым и поселились в «Кузьминках». Все под общим лозунгом: «Бегом-бегом!». На ходу я успевал только рассматривать газеты на лотках и время от времени переругивался с Носалевичем. Все газеты вышли с фотографиями Листьева. Траурные рамки, некрологи. Поддавшись настроению, я высматривал вокруг признаки общенародного горя, но, как ни странно, их не находил.
Люди как люди, у всех свои проблемы, все куда-то, как обычно, торопятся. И плакаты через улицу – с пожеланиями счастливой масленицы. Мы вынырнули из метро, и на троллейбусной остановке я заметил первые признаки траура. Некоторые из старающихся влезть в троллейбус были с цветами. И у всех в букетах было четное количество цветков. Траур.
И серое мрачное небо. Носалевич расчехлил камеру в троллейбусе и, оказалось, был совершенно прав. Четыре остановки перед Останкино мы проехали не останавливаясь. От Останкино, вдоль пруда, на протяжении всех четырех остановок тянулась очередь. Я не особенно силен в подсчете голов, но несколько тысяч там было наверняка. Люди стояли в несколько рядов. Вся очередь была заботливо огорожена металлическими ограждениями, стояли милиционеры. Было похоже, что сюда пригнали всю милицию Москвы. Они стояли вдоль ограждения, редкой цепочкой разместились на противоположной стороне улицы и группами перекрывали оставленные в ограждении проходы.
– Украинское телевидение! – кричали мы, размахивая удостоверениями, и нас пропустили ко входу.
Собственно, входов в Останкино было несколько. Тот, через который шла основная масса людей, нам, естественно, не подходил. И ежу было понятно, что раньше, чем через несколько часов, к гробу нам не попасть. Был еще один вход – служебный. Вот туда-то мы и рванули. Оказалось, что не одни мы такие умные. Туда почти никого не пускали. Нас, например, не пустили. На Носалевича, который попытался поснимать в вестибюле возле бюро пропусков, кинулся милиционер в бронежилете и с автоматом: «Нельзя снимать, выйдите на улицу!»
Не помогли ни ссылки на свою принадлежность к украинскому телевидению, ни удостоверения прессы.
Здесь пропускали только работников студии, родственников и близких работников студии, близких родственников и родственников близких. У дверей, перед самым входом в вестибюль, стояла большая фотография Листьева, лежали цветы. Носалевич снимал входящих и выходящих. Мимо нас мелькнул Александр Буйнов, еще пара знакомых лиц. «Не попадем мы вовнутрь!» – пессимистически тянул Парамонов, но от нас не отходил. Кроме всего прочего, он пообещал отвести нас в Дом кино, на премьеру. Так что судьба у него была на этот вечер с нами общая.
– Стоит кто-то известный, – сообщил, не отрываясь от видоискателя, Ваня. Он принципиально не запоминал имена и фамилии нынешних звезд. Возле фотографии Листьева курил Вадим Козаченко. Если бы кто-нибудь меня попросил сейчас вспомнить что-нибудь из его песен, я бы попал в затруднительное положение, но он был один из тех, кого легко опознают зрители. А значит, его можно интервьюировать. От интервью Козаченко не отказался. Лично с Листьевым он знаком не был, но уважал его за то, что тот делал. Он просто пришел. Так отвечали еще многие известные и неизвестные, проходившие мимо нас. Просто пришел.
– Как вы считаете – найдут убийц? – спросил я.
– По аналогии со всем происходящим, по всей видимости, не найдут, – не задумываясь, ответил Козаченко.
– Вам не кажется, что последнее время слишком часто стали убивать журналистов?
– Не наше дело рассуждать, часто или не часто, но это происходит. И пока жизнь не стабилизируется, наверное, так и будет происходить.
Банальные вопросы, банальные ответы. Я ругал себя последними словами, обещал найти сильные вопросы, но их не было. Что спросить у человека, лично не знакомого с Листьевым? И как это спросить у его друзей? На ходу, в сутолоке, в совершенно деловой атмосфере прорыва в траурный зал. Общее настроение выразил Носалевич, заявивший, что даже на панихиду одни попадают в порядке общей очереди, а другие – слева.
Не знаю, зачем шли люди. Некоторые наверняка прибыли только для того, чтобы увидеть несколько знаменитостей. Их ожидания полностью оправдались. Здесь прошли все звезды. Мы удостоились лицезреть Аллу Борисовну с супругом, прошел Макаревич.
Нанайцев, вынырнувших уже из Останкино, я решил все-таки остановить. Четверка артистов рассыпалась полукругом, а на вопросы отвечал Алибасов. Все какое-то ненастоящее. Концертные костюмы вместо траурных, изумительно белый и длинный лимузин. И не поймешь, может, так и надо, может, на всех светских мероприятиях царит теперь такая деловая обстановка, или только нанайцы так заняты, всегда на посту. Алибасов был краток, помимо всего прочего, он продемонстрировал трезвый взгляд на обстановку в стране:
– Как можно оценивать убийство? Как и все: нет государства, нет страны.
– Это исключение или правило?
– На сегодняшний день это правило. Нанайцы раздали немного автографов и убыли.
– Нам надо вовнутрь, – сказал Носалевич.
– Еще бы, – подтвердил я, – но как?
– Сколько здесь милиции! Как на фронте – в бронежилетах и с автоматами.