Неизвестно, что подумала Нина по поводу моей выходки. Похоже, поверила, что я просто не рассчитал силы и едва не пострадал от собственной неосторожности. Это было очень недалеко от истины, так что разубеждать ее я не стал. Мы вернулись на берег. Нина заставила меня надеть рубашку и уложила под корягой, наскоро соорудив тент из полотенца. Я все еще не пришел в себя после заплыва и потому не сопротивлялся — лежал притихший, завороженный теплом, исходившим от прогревшейся за день гальки.
В нескольких шагах от нас сонно плескалось море. Пахло водорослями и хвоей от стоявшей неподалеку сосновой рощи. Солнце клонилось к горизонту. Возможно, я уснул, но сон был легким и очень недолгим: когда открыл глаза, Нина по-прежнему сидела рядом.
— Знаешь, а мне здесь нравится, — сказал я, на этот раз вполне искренне.
Разница и впрямь была велика. Одно дело находиться на месте преступления и совсем другое на заброшенном пляже, где никто никого не убивал. Теперь берег казался по-своему уютным, даже симпатичным, а море спокойным и ласковым.
Нина промолчала — она осталась при своем мнении.
Я достал из кармана камешек. Он подсох и стал почти белым. Природа придала ему безукоризненную форму, а три поперечные прожилки были расположены симметрично и сверкали, как дорогая инкрустация, врезанная в твердь искусным ювелиром.
Нина взяла его у меня, подержала, рассматривая, и вернула. У нее были еще влажные руки, и камешек, смоченный морской водой, снова стал голубым.
— Что-то есть хочется, — сказал я. — У нас печенья не осталось?
— Нет, — односложно ответила Нина.
— А который час?
Она подвернула манжету рубашки и посмотрела на часы.
— Без двадцати семь.
— Ого! — Я приподнялся и сел, облокотившись о корягу. — Мы, кажется, опаздываем?
— Если на такси, успеем. — Она повернулась лицом к заходящему солнцу и напомнила: — Ты хотел, чтобы я прослушала какую-то запись.
Откровенно говоря, у меня пропало желание крутить пленку. Не вспомни о ней Нина, я бы, пожалуй, отказался от этой своей затеи.
— Ты раздумал? — не оборачиваясь, спросила она.
— Да как тебе сказать…
— Ты меня жалеешь? Не надо, я же вижу, что тебе это тоже неприятно.
— В общем-то, да…
— Где она? В сумке?
— В сумке.
Она вытащила магнитофон, положила его рядом с собой и включила.
Из динамика вырвалось стремительное аллегро из «Опасной игры» Алексея Козлова. От форсированного звука электросаксофона отдавало металлом. Он резал слух и был в явном разладе с разлитым в воздухе покоем.
Наконец музыка оборвалась. Раздался щелчок и сразу за ним голос Кузнецова:
«Посмотри, я правильно поставил на паузу?»
Остальное было мне известно. Я слушал вполуха, попутно вспоминая четыре пункта, которые вывел ночью, сидя в беседке.
Пункт первый: Кузнецов встречался с барменом 13 сентября.
Пункт второй: Он пытался взять в долг деньги.
Пункт третий: Бармен имеет кличку Виски и не любит, когда его так называют.
Пункт четвертый: Виски склонял Сергея принять предложение Стаса.
К ним стоило добавить пятый и, может быть, наиболее существенный: Кузнецов просил одолжить ему деньги не тринадцатого, а раньше — тринадцатого он только напомнил о своей просьбе: «Ты не забыл, о чем мы говорили?»
Коли так, выходит, Витек мог быть не первым и уж наверняка не последним, к кому Сергей обращался с подобной просьбой. Причем обращался к самым близким друзьям и тем, кому мог откровенно, без утайки, рассказать о долге, и о Стасе, и о плане, в котором ему предназначалась роль козла отпущения.
Пойдем дальше.
До тринадцатого нужной суммы у него не было. Это точно. Но оставалось еще целых два дня. Получается, что в эти-то два дня он и встретился с человеком, которому поведал о двери с английским замком, которого просил занять деньги и который…
Я пропустил момент, когда закончилась запись.
Из магнитофона неслись скрежещущие модуляции синтезатора. Я выключил его и, не вытаскивая кассеты, спрятал в сумку.
Нина сидела, опустив голову. Ее лицо прикрывали мокрые, непросохшие пряди волос.
— Сергей погиб из-за этого? — спросила она тихо.
— Из-за этого тоже.
— С кем он говорил?
— С барменом из «Страуса», с тем, что приносил с собой спиртное, помнишь?