Увидав его реакцию, она переменилась. Истерика тут же вернулась и достигла апогея. Измученная девушка бросилась к нему не для того, чтобы напасть, а просто потому, что он был единственным живым существом в этом аду.
— Зачем? — кричала, хватая за руки и тряся его. — Зачем ты это делаешь? Ты же понимаешь... знаешь! Почему? Почему не остановишься?
Билась о каменную грудь, а он стоял неподвижно, как скала, принимая удары, слёзы, отчаяние. Выражение лица оставалось невозмутимым, но в глубине жёстких глаз что-то мелькнуло — не жалость, нет. Скорее, интерес. Наконец-то живая, настоящая животная реакция. Не покорность, а оголённый нерв.
Когда силы иссякли, она просто обвисла на нём, беззвучно рыдая. Он подхватил её на руки — легко, как всегда, — отнёс в спальню, уложил на кровать. Она лежала, вздрагивая всем телом, не в силах контролировать конвульсивные всхлипы.
Воронов сел на край кровати и долго смотрел на неё. Потом рука поднялась и легла ей на живот. Нежно. Почти задумчиво.
— Потому что это — единственное, что связывает нас по-настоящему, — тихо ответил на заданный ему, в порыве истерики вопрос. Впервые заговорил с ней не как с вещью, а как с человеком, пусть и сломленным. — Ненависть, страх... это преходящее. А это... — Он слегка надавил ладонью. — Это навсегда. И ты это понимаешь. И я это понимаю. И в этом наша общая бездна.
Насильник и надсмотрщик в едином лице оставил свою пленницу в одиночестве с данностью, пугающей и окончательной истиной. Он не хотел ребёнка, но желал этой связи. Навечно. И добивался этого самым прямолинейным и жестоким способом, какой только смог придумать.
ГЛАВА 13. СИСТЕМНАЯ ПАРАНОЙЯ
Привычный ритм дня был нарушен, едва Воронов переступил порог кабинета. Он не видел следов, не слышал звуков — шестое чувство охотника, улавливающего запах другого хищника, сработало мгновенно.
В его кресле, с развязной небрежностью развалившись, сидел майор Григорьев Василий Петрович. Худощавый, бесцветными глазами и вечной ухмылкой, этот карьерист из Особого отдела был гвоздём в ботинке всего управления.
— Воронов! — оппонент лениво поднялся, наслаждаясь моментом. — Прости, заглянул на минутку, а твой стул… Невероятно удобный. Не удержался.
Максим Ильич молча миновал его, подойдя к столу. Взгляд скользнул по поверхности. Ничего не сдвинуто, но ощущение осквернения пространства было острым, физическим.
— Чем обязан? — голос прозвучал ровно, выверено, как удар шпагой по льду.
— Делом занят, важным делом, — майор Особого отдела прошёлся по кабинету, его внимание зацепилось за запылённую верхнюю полку стеллажа. — Проверяем благонадёжность. Ты же не против? Всё для пользы службы.
— В моём кабинете тебе проверять нечего.
— О, а вот это спорное утверждение! — человек с бесцветным взглядом остановился напротив него. — Ходят слухи, товарищ майор. Шепчутся. Говорят, у тебя свои, особые методы работы. Слишком уж ты независим. Слишком много закрытых дел, в которые никто не допущен. Это вызывает... вопросы.
Воронов молчал, давая ему говорить. Он видел истинную цель — не проверка, а зондаж. Попытка найти слабину.
— Вот, к примеру, — худощавый понизил голос до конфиденциального шёпота, — дело того самого астронома, Зорина. Закрыто. Семья? Дочь, кажется... Куда делась? Ни в списках, ни в лагерях. Испарилась. Как тебе такое удаётся, Максим Ильич? Или у тебя есть свой личный, неучтённый спецконтингент? Для... собственных нужд?
Сердце Воронова замерло на долю секунды, но ни один мускул не дрогнул на суровом лице. Особист не знал. Он лишь подозревал, рыл землю в надежде наткнуться на кость. Но сама эта подозрительность была смертельно опасной.
Если он начнёт копать целенаправленно...
— Дело Зорина закрыто по всем правилам, — отчеканил Воронов. — А его семья меня не интересует. Если у тебя есть служебные вопросы — излагай письменно. Если нет — убирайся.
Григорьев усмехнулся, понимая, что на сегодня он зашёл достаточно далеко, чтобы дразнить, но не настолько, чтобы получить прямой отпор.