Он оглянулся через плечо, прежде чем шагнуть внутрь, и этот обычный, но подозрительный жест впился в девушку острее крика.
— Здравствуйте, — его шёпот был едва слышен, будто он боялся разбудить саму пыль на полках. — Вас… Вера?
Ледяная волна прокатилась по спине. Пальцы вцепились в древко швабры так, что побелели костяшки. На глазах, выцветших от постоянного страха, она увидела не угрозу, а странную смесь тревоги и… жалости. Это было почти хуже.
— Я знаю, кто вы, — прошептал он, делая шаг ближе, и сапоги скрипнули по только что вымытому паркету. — Дочь профессора Зорина.
Сердце Веры упало куда-то в ледяную пустоту под рёбрами. Он знал. Значит, легенда — «сирота», «глухонемая» — была не просто бумажным замком. Это был ширма из папиросной бумаги, и в ней уже зиял чей-то осторожный, любопытный разрез.
— Не бойтесь, — зелёный лейтенант шагнул вперёд, и голос зазвучал горячо, сбивчиво, как у гимназиста, зачитывающего запрещённые стихи. — Я хочу помочь. Ваш отец жив. Его этапировали под Свердловск. Но можно перевести на лучшие условия! А вас… мы можем вывезти. У нас есть люди!
Слова обрушились не как удар, а как взрывная волна — сначала тишина, а потом оглушительный грохот в сознании. Спасение. Побег. Отец. Всё, о чём она позволяла себе думать лишь в самые тёмные минуты, в те мгновения, когда тело и душа уже готовы были распасться, теперь звучало вслух. Сладкий, бредовый, смертельный яд.
— Подумайте, — он сунул ей в руку смятый, пропитанный потом клочок бумаги. Его пальцы дрожали. — Завтра, в шесть, на рынке у Крымского моста. Телега с сеном. Скажете, что ищете молоко для кошки. Вас отвезут в безопасное место.
Затем выскользнул так же бесшумно, как появился, оставив за собой лишь запах дешёвого табака и страх. Вера стояла, сжимая в потной ладони бумажку, прожигающую кожу, как раскалённый уголёк. Ловушка. Должна быть ловушка. Но что, если… Нет. Он всё узнает. Уже, наверное, знает. Сгноит отца. Убьёт её.
Но надежда, порочная и предательская, успела пустить свои корни — тонкие, ядовитые усики, которые оплели сердце, прежде чем она смогла их вырвать.
Воронов наблюдал за этим маленьким спектаклем через щель в приоткрытой двери смежного кабинета. Видел испуганное, одутловатое лицо лейтенанта Семёна. Слышал каждое сбивчивое слово. Не удивился. Ждал этого.
Особист действовал предсказуемо: нашёл самое слабое, впечатлительное звено в его команде и надавил на жалость, разбавив ложь дешёвым революционным романтизмом. «Спасём невинную жертву от монстра Воронова». Примитивно. Но для идеалиста-недоноска — эффективно.
Интереснее было другое. Вера не донесла, а скрыла записку, вжав её в ладонь, будто пряча украденный бриллиант. Значит, яд надежды уже сделал свою работу. Проник в кровь. Теперь она болела не только страхом, но и выбором.
Он подождал, пока Семён, озираясь, скроется в конце коридора, и вышел. Девушка, завидев его, вздрогнула всем телом и прижалась к стене, как будто пыталась в неё влиться.
— Пол чистый? — равнодушно спросил, не удостоив взглядом, изучая мысок собственного начищенного до блеска сапога.
— Да, — её голос был беззвучным выдохом.
— Иди в столовую. Помоги повару почистить картошку.
Он дал ей время. Время подумать. Время для яда надежды — взойти, расцвести и начать жечь её изнутри. Время принять то самое неверное решение, которое он уже предсказал.
В этот момент он не без наслаждения прикидывал варианты расправы над своей незадачливой подопечной. Представил методы, коими заставит свою узницу забыть всякие мысли о побеге и предательстве. По телу моментально разлилась сладкая, удушающая истома, фантазии порождали самое тёмное в нём. Низ живота вибрировал лёгкой, приятной судорогой. В паху заныло порочным вожделением, рот наполнился слюной. Сквозь плотоядный оскал показались белоснежные зубы.
Весь следующий день Вера провела в состоянии, близком к тихому помешательству.
Записка жгла карман, физически отдаваясь жаром через ткань платья. Перед глазами вставал то измождённый профиль отца за колючкой, то лицо Воронова, его руки, голос, произносящий ту самую фразу: «Я заставлю тебя съесть его».
В шесть вечера она «дежурила» возле окна. До рынка у Крымского моста было пятнадцать минут ходьбы. Побег. Свобода. Предательство. Смерть. Каждое слово било в висок тяжёлым молотом.