Представила себе всё: скрипящую телегу, запах сена, пароль-шёпот. И что потом? На неё набросятся люди в штатском с тупыми, безразличными лицами? Или действительно увезут, но куда? К тому мерзкому майору, чтобы стать его игрушкой? Разве это лучше?
А отец? Его сухой кашель за колючей проволокой. Та малая порция хлеба, которую отберут в наказание. Этот побег станет последним гвоздём в крышку гроба родителя. Воронов сдержит слово. Он всегда сдерживал свои чудовищные обещания.
Она сжала виски. Мир схлопнулся до размеров смятого клочка в кармане, до выбора, у которого не было правильного ответа, а был только разный оттенок гибели.
В семь вечера вытащила на свет записку. Бумага была мокрой от пота, буквы расплылись. С ощущением, что рубит сук, на котором сидит, медленно разорвала её. Сначала пополам. Потом ещё, и ещё, пока в ладони не осталась горсть белых, безликих клочков.
Вера не слышала шагов. Не чувствовала движения воздуха. Но спиной, затылком, кожей — поняла. Воронов стоял в дверном проёме. Не входил. Ждал, пока она обернётся и встретится с ним взглядом.
А как бы поступили вы на месте Веры? Бежали бы на зов спасения или остались, зная цену?
Поделитесь своим мнением о сюжете, о Вере и Воронове, о поворотах их истории. Ваши мысли — лучший диалог с автором и друг с другом.
ГЛАВА 16. ДЕМОНСТРАЦИОННЫЙ СЕАНС УСЛОВНОГО ТОРМОЖЕНИЯ
— Наивная девочка, — он тихо сказал. — Надежда – это роскошь, которую ты не можешь себе позволить, — произнёс, протягивая каждое слово. — Она тебя убьёт… Завтра ты увидишь, как рождается настоящая, несокрушимая правда... Правда, у которой нет надежды.
В тёмных глазах не было гнева. Только леденящее душу удовлетворение. Черноволосый интриган не просто поймал её на мысли о побеге, а заставил саму отказаться от эфемерной свободы.
Но усвоенный материал необходимо было закрепить.
На следующий вечер Воронов вошёл в квартиру. Замер перед ней, и всё в нём. Лицо не выражало эмоций.
— Встать. Одеться. Тёмное платье, — голос казался безжизненным, как скрип ржавого железа.
Вера послушно поднялась, сердце ушло в пятки. В голове лишь: «Куда? Зачем? Тёмное платье – это не для театра. Это для того, чтобы не были видны пятна».
Не говоря ни слова, мужчина вёл по ночным улицам к зданию на Лубянке. Два тёмных силуэта прошли через чёрный ход, по бесконечным коридорам, пахнущим хлоркой, табаком и страхом. Держать её за руку не было нужды, обречённая и без того ступала за мощной фигурой в шинели, как тень, зная, что бежать некуда.
Следователь НКВД остановился перед массивной железной дверью с глазком. Оттуда доходили приглушённые звуки — невнятный мужской голос, срывающийся на крик, и ровный, спокойный ответ другого.
Брюнет открыл дверь и втолкнул её внутрь.
Комната была маленькой, почти пустой. В центре — стол, два стула. На табурете сидел бледный, трясущийся от страха мужчина в разорванной рубахе. Напротив него, спиной к двери –– молодой оперуполномоченный. Увидев майора, последний тут же вскочил и замер по стойке «смирно».
Воронов снял с женских плеч полушубок, повесив его на крючок в стене, явно не предназначавшийся для одежды. Кивком указал Вере в угол: «Стоять. Смотреть». Сам подошёл к столу, на котором лежали разложенные, будто хирургические инструменты, молоток, клещи, паяльная лампа. Оценивающе скользнул по зловещим своим предназначением — орудиям, с лёгким презрением и остановился на длинной, тонкой вязальной спице. Взяв её в руки, не спеша покрутил в своих сильных пальцах. Блестящая сталь играла в свете лампы.
— Продолжайте, товарищ младший лейтенант, — мягко произнёс. — Вы хотели продемонстрировать эффективность новых методов. Я весь внимание.
Подчинённый, воодушевлённый присутствием начальства, обратился к арестованному, голос стал жёстким. Он говорил о необходимости сознаться, о благе родины.
Допрашиваемый что-то бессвязно бормотал, слёзы текли по лицу.
Воронов слушал не двигаясь. Потом медленно подошёл к столу и положил спицу перед арестантом. Тот забился в истерике.