История Веры и Воронова продолжается. Чтобы первыми узнавать о новых главах, добавляйте роман «Играй, Вера» в свою библиотеку. Тень Лубянки длинна, и следующий шаг может быть решающим.
🔞🔞🔞
Если вас зацепили сложные, токсичные отношения, где долг сталкивается с личной манией, добро пожаловать в другую мою историю — «Убить Нельзя Спасти. Долг против одержимости». https://litnet.com/shrt/m3MT
Там вас ждёт свой Воронов — подполковников Громов!
Тот же напряжённый психологический поединок, та же серая мораль и неудобные вопросы. Но если у Воронова выбор между свободой и обладанием, то у Громова — более жёсткий и бескомпромиссный:
Устранить объект своей одержимости... или сохранить ей жизнь?
---
Он вошел, захлопнул дверь. На этот раз его лицо было другим. Никакой каменной отстраненности. В его темных глазах горел опасный, методичный огонь. Он снял перчатки, бросил их на тумбу у входа. Повесил пальто
— Встань, — сказал он.
Она не двинулась. Сидела, прижав колени к груди, и смотрела на него снизу вверх, как дикий зверек, загнанный в угол.
Он подошел к ней за два шага, наклонился, и его сильная рука впилась ей в волосы. Он поднял ее, не обращая внимания на ее тихий стон, и прижал к стене. Его дыхание пахло морозом и ментолом.
— Я дал тебе время прийти в себя, — прошипел он, и его губы почти коснулись ее уха. — Вижу, не помогло. Значит, нужен другой подход.
Она попыталась вырваться, слабо, почти рефлекторно. Его вторая рука схватила ее за подбородок, заставив смотреть ему в глаза.
— Ты думаешь, это кончилось? — его голос был низким, опасным. — Это только начало. И сегодня ты выберешь, как оно будет. Приятно... или очень больно.
Он отпустил ее подбородок, и его рука опустилась, расстегивая пряжку своего ремня. Звук расстегивающейся ширинки прозвучал в тишине громче выстрела.
— На колени, Кира. Последний раз говорю вежливо.
Она покачала головой, беззвучно шевеля губами: «нет».
— Я не буду выбирать!
Промокод на бесплатное чтение: oNbksllg
ГЛАВА 17. БЫТОВОЙ АВТОМАТИЗМ
Очнулась она уже в машине, на заднем сиденье. В ушах всё ещё стоял оглушительный гул, но сквозь который пробивался тихий, ясный голос отца: «Помни Коперника и Галилея. Их пытались заставить молчать. Но истина, что они несли, оказалась сильнее всех костров». Она была не истиной, она была пылинкой, которую вот-вот сотрут. Но сама мысль, что где-то там, в лагерной тьме, её отец продолжает верить в свет, не позволяла ей окончательно распасться.
Воронов сидел рядом, рассматривая улицу через подмёрзшее стекло. Голова её раскалывалась, во рту стоял противный медный привкус. Он не смотрел на неё, не спрашивал, о самочувствии. Профиль ГБшника был резким и далёким.
— Встать сможешь? — спросил с пренебрежительностью, когда машина остановилась у дома. Но смотрел без злости и раздражения. Лишь констатация состояния подопытной. Обморок не вызвал тревоги. Только подтверждал, что урок усвоен, а психика сломлена ровно настолько, насколько и рассчитывалось.
На выходе из автомобиля не подал ей руку, не помог выйти.
Только наблюдал, как она, пошатываясь, выбирается из машины и, цепляясь за косяк, плетётся в подъезд. Её слабость была его силой. Падение — триумфом.
Зайдя в квартиру, он повесил шинель в прихожей на вешалку, аккуратно поправил погон. Пространство вокруг него пахло металлом и чужими страданиями, въевшимися в сукно.
— Приготовь ужин, — буднично произнёс, проходя в гостиную. Голос был ровным, безразличным. Ни намёка на хрипоту от только что произнесённых в подвале слов. Ни тени напряжения в спине.
Вера стояла в прихожей, всё ещё чувствуя под ногами липкий бетонный пол, вдыхая призрачный запах хлорки и мочи. Слабые руки мелко дрожали. А он уже сидел в своём кресле, развернул свежий номер «Правды» и углубился в передовицу. Лампа под абажуром отбрасывала мягкий свет на газету и на его абсолютно спокойные, уверенные пальцы, что всего тридцать минут назад водили стальной спицей по лицу плачущего человека.
Она, автоматически, пошла на кухню. Нашла кастрюлю, картофель, нож. Механическими движениями чистила картошку. Перед глазами стояло беспощадное лицо — не искажённое яростью, а сосредоточенное и пронизывающее, какое смотрело на неё в допросной поверх головы арестанта. Звук падения собственного тела на пол отозвался глухой болью в висках.