Мучитель вошёл на кухню, пока она ставила чайник.
— Пересолила вчера суп, — отметил, открывая холодильник. Не упрёк, не угроза. Просто констатация кулинарного факта. — Сегодня следи за этим.
Они сели ужинать. Он ел методично, не спеша, отламывая куски хлеба. Рассказывал, что на службе вышло новое распоряжение по учёту бумаг, и это создаст лишнюю работу. Пожаловался на глупость рассыльного, который перепутал папки. Будни. Мелочи. Жизнь.
Вера сидела, сжимая в коленях дрожащие пальцы, и не могла проглотить ни куска. Ком стоял в горле. Как можно спокойно есть, когда ты только что была свидетелем того, как человеческое достоинство превращают в пыль? Как можно обсуждать канцелярские процедуры, словно не держал в руках орудие пытки?
Он посмотрел на её нетронутую тарелку.
— Нет аппетита? — спросил безразлично.
Она молча покачала головой.
— Ну, как знаешь. Только завтра с утра на работу рано вставать. На пустой желудок будет тяжело заснуть.
После ужина он ушёл в кабинет, достал папки. Через полчаса позвал её.
— Садись. Будешь набирать. Третью копию.
Покорно села за печатную машинку, застывшие, непослушные пальцы стали выстукивать на листе казённые фразы. Воронов сидел напротив, делал пометки в документах. Изредка бросал взгляд на её работу.
— Строчку пропустила. Переделывай.
И она переделывала. Лязг машинки смешивался в голове с лязгом брошенной на стол спицы. А этот изувер, причинив ей сегодня самую изощрённую психологическую пытку, просто работал. Буднично. Спокойно. Как будто ничего и не было.
И в этом заключался самый кошмарный урок. Для него не было никакого противоречия или морального разлома. Допросная и ужин, пытка и канцелярия были частями одного целого — его жизни, власти, порядка. И её место в этом порядке было чётко определено: вечером она могла быть свидетелем его абсолютного контроля над чужой волей, а ночью — просто машинисткой, перепечатывающей документы. И то и другое было в равной степени обыденно.
Когда набор на бумаге был окончен, он проверил листы, кивнул.
— Ложись спать. Завтра в семь подъём.
После встал и пошёл умываться. Вскоре из ванной донёсся ровный шум воды. Обычный вечер. Обычный быт. Никаких следов кошмара.
ГЛАВА 18. ПРОЕКЦИЯ ВИНЫ
Воронов сидел в своём кабинете, формально составляя докладную. Он знал, что ответный удар последует. Григорьев не из тех, кто отступает. И удар пришёл, но оттуда, откуда не ждали.
В кабинете появился начальник секретно-политического отдела старший майор государственной безопасности Литвак Михаил Иосифович, человек-глыба с лицом, не выражавшим никаких эмоций.
Присел напротив и положил на стол папку.
— Жалоба, — коротко бросил. — Анонимная. На тебя.
Майор открыл донесение. Внутри — бредовая, но идеально составленная с юридической точки зрения писанина. Обвинение заключалось в «разложении морального облика сотрудника» — того самого лейтенанта Семёна. Якобы Максим Ильич своими «садистскими методами» довёл бедного юношу до нервного срыва, и тот, мучимый совестью, пошёл на контакт с «жертвой режима», чтобы искупить вину. Прилагалась «справка» из санчасти о стрессе у Семёна.
Это был гениальный ход. Особист Григорьев не нападал на саму Веру. Действовал тоньше, использовал ситуацию с молодым лейтенантом и Зориной-Платоновой, в анонимке –– безымянная «жертва режима». Пытался выставить Воронова виновником морального падения своего же подчинённого. Превращал его силу — абсолютный контроль — в слабость.
— Мусор, — равнодушно ответил майор на обвинения, закрывая папку.
— Мусор, который пахнет, — парировал Литвак. — Убери вонь, Максим Ильич. У меня нет времени на разборки между нашим отделом и григорьевскими шавками. Разберись. Тихо. Или я разберусь с тобой. Громко.
Старший майор ГБ ушёл, оставив висеть в воздухе озвученную угрозу. Воронов понимал: назойливый карьерист испытывал его на прочность. Сможет ли непотопляемый майор защитить себя, не вытаскивая на свет свою главную улику — Веру? Зондировал почву, не имея пока никаких доказательств, но прощупывая ахиллесову пяту. Это была проверка системой на лояльность.