До этого момента Воронов всегда виртуозно устранял любую проблему. Но на этот раз проблема — это она.
Слова Орлова отдавались эхом: «Убери вонь. Тихо».
Избавиться от слабины. Формулировка была безупречно сухой. Логика системы ясна: угроза — Вера — должна быть устранена. Его Вера.
Мысленно он перебирал варианты, но в расчётах был сбой — тихий гул там, где должна быть лишь тишина.
Избавиться. Приказ ясен. Но не так, как ожидал Орлов.
Ему нужна была не война, а передышка. Время. Чтобы обезвредить того, кто на неё указал. Связать оппоненту руки, заставив забыть о Вере и заняться спасением собственной шкуры.
Превентивная нейтрализация. Не ликвидация. Изоляция. Удар должен быть точен, тих и безжалостен в своём бюрократическом изяществе. Не смертельный. Унизительный.
Он знал, с чего начать. У Григорьева было одно уязвимое место — его слепой карьеризм. И Воронов знал, куда подложить приманку.
Контратака была лишена театральности.
Объектом стал не сам особист, а его самое уязвимое качество — ненасытное служебное рвение. Через два дня после разговора с начальником, в Особый отдел через цепочку доверенных осведомителей поступила анонимная информация. Лакомая, как кусок сала для крысы. Будто бы нынешний заместитель одного из столичных трестов, орденоносец и ударник, в приватных беседах позволял себе двусмысленные шутки насчёт «мудрости товарища Сталина» и с ностальгией вспоминал быт дореволюционной Москвы. Дело пустяковое, но при определённой подаче — идеальный трамплин для громкого «разоблачения» внутреннего врага.
Григорьев, всё ещё опьянённый успехом своей жалобы на Воронова, клюнул мгновенно. Не согласовав с куратором из Особого отдела, запустил стандартную процедуру: наружное наблюдение, опрос сослуживцев, попытка вербовки секретарши. Карьерист видел уже не сомнительного хозяйственника, а обложку своего личного дела: громкий арест, благодарность в приказе, новые звёздочки на петлицы.
Агенты Воронова наблюдали за этой суетой со стороны, фиксируя каждое нарушение протокола. Сам Максим Ильич в это время нанёс два визита. Первый – к тому самому заместителю начальника треста, чьё «преступное прошлое» ограничивалось тем, что в юности он пару месяцев пел в церковном хоре. Разговор был коротким: «Вас пытаются втянуть в провокацию. Молчите. Всё будет улажено». Второй визит — к куратору Григорьева в Особом отделе, старому знакомому, с которым когда-то делили паёк в казарме. Им не потребовалось длинных объяснений.
Развязка наступила на пятый день. Василия Николаевича вызвали к куратору. Не в кабинет, а в маленькую, душную комнату для совещаний – дурной знак.
— Хватит самодеятельности, — куратор, не предлагая сесть, швырнул на стол папку с материалами «дела». — Вы что, решили всю промышленность Москвы на корню подрывать? Человек – близкий друг товарища из Наркомата. Орденоносец. А вы тут со своими выдумками…
— Но информация… — оправдываясь, попытался вставить, но его тут же перебили.
— Информация — провокационная! Её источник уже даёт показания. О вашей, между прочим, роли в её фабрикации. — Это была чистая ложь, но произнесённая таким тоном, что Григорьев почувствовал, как пол уходит из-под ног. — Дело прекращаю. Материалы – в архив. А вы… — куратор сделал театральную паузу, глядя поверх его головы, — Вы временно отстраняетесь от самостоятельных разработок. Все ваши действия – только по письменному согласованию со мной. А чтобы время зря не теряли — займитесь приведением в порядок архива по вашей тематике.
Это был не провал в глазах системы — дело тихо закрыли, как закрывали сотни других. Но для него это было личным, унизительным щелчком. «Ревизия архивов» — не ссылка, а намёк, понятный только ему и его начальству: «Сиди тихо. Твоя инициатива нам не нужна». Клеймо неудачника висело не на его репутации, а горело внутри, под рёбрами. Ярость была тем горше, что высказать её было некому — формальных поводов для жалобы не осталось.