Он стоял в пустом коридоре, сжимая и разжимая онемевшие пальцы. Теперь, зная наверняка, такую чистую, беззвучную диверсию мог провернуть единственный человек. Воронов. Не криком, не доносом, а тихим смещением одной шестерёнки в механизме — и вся его, Григорьева махина летела в тартарары, даже не успев громко лязгнуть.
Раньше Вера Зорина была для него уликой. Теперь она стала ключом. Не к карьере — к отмщению. Если Воронов прятал её так тщательно, значит, она была его главной тайной, личным, сокровенным трофеем. Следовало, чтобы ударить по Воронову-чекисту, нужно было целиться в Воронова-собственника. Не разоблачить, не доложить — отнять. Осквернить. Доказать, что ни одна вещь не принадлежит ему настолько, чтобы её нельзя было тронуть.
Контратака Воронова достигла цели: отвлекла, связала руки, заставила отступить. Но она совершила роковую ошибку — превратила расчётливого карьериста в одержимого мстителя. Служебная война перетекла в тёмный, личный подвал вражды, где уставы молчали. И поверженный Григорьев уже видел свою первую цель. Не в докладной, не в папке. А в испуганных глазах немой уборщицы.
ГЛАВА 19. НАРУШЕНИЕ АУТЕНТИЧНОСТИ ЛЕГЕНДЫ
Вера привыкла к тому, что её не замечают. Она стала частью интерьера кабинета Воронова — немой, безликой тенью... Именно это её качество — абсолютная, неестественная неподвижность — и привлекло внимание Особиста в тот день, когда интриган искал хоть какую-то точку опоры.
Он зашёл в кабинет, когда Воронова не было на месте. Шаги были чуть тяжелее обычного, будто нёс на плечах незримый груз — груз недавнего внушения и архива, который теперь приходилось «упорядочивать». Увидев девушку, не ушёл, как другие. Остановился и несколько секунд молча наблюдал за ней. Бесцветный взгляд был не просто аналитическим. Был натянутым, как тетива, заряженный тихой, кислой злобой человека, только что вынужденного проглотить обиду. И здесь, в этой немой фигуре, он видел не просто аномалию, а корень своей неудачи.
Но дело было уже не в карьере, а в обиде, въевшейся под кожу после того унизительного разговора. Зорина была живым доказательством его поражения — личной победой Воронова. Теперь ему не нужны неопровержимые улики. Необходимо было прикоснуться. Осквернить. Вернуть себе ощущение власти — хотя бы над этой тенью.
Шаги Григорьева приблизились. Худощавый мужчина обошёл её и встал вплотную, заслонив собой свет от окна. От него несло низкосортным табаком и потом.
— Слуха нет, так может, зрение есть? — протянул свою тщедушную руку и медленно, демонстративно провёл пальцем по девичьей щеке. Кожа под его прикосновением оказалась на удивление мягкой и чистой. — Или и тут не всё в порядке? А лицо-то у тебя не рабоче-крестьянское. Словно с какого-нибудь старинного портрета.
Вера задрожала, содрогнувшись от прикосновения, столь отличного от грубых захватов Воронова. Это было не принуждение, а похабное, сладострастное любопытство, смешанное с иным интересом. Она отпрянула, не в силах сдержать инстинктивную реакцию, и тут же поняла, что совершила ошибку.
— Ага! — в его глазах вспыхнуло торжество и новое, живое любопытство. — Реакция есть. И черты... правильные. Интересно...
Он не сказал вслух: «Здравствуйте, Вера Михайловна Зорина». Не стал тыкать в неё пальцем, кричать «шпионка!» или «дочь врага народа!». Это было бы глупо, как выстрел в упор по редкой дичи. Гораздо ценнее было держать её — и, главное, Воронова — в состоянии неопределённости, в томительном ожидании разоблачения. Пусть майор изводится, гадая, сколько он знает наверняка, а сколько лишь подозревает. Пусть эта его фарфоровая куколка дрожит, понимая — маска «Платоновой» из папье-маше, а человек, который только что коснулся безупречного лица, может в любую секунду сорвать её одним движением. В этом была особая, сладострастная власть — знать чужие секреты и играть с ними, как кошка с мышью, прижатой лапой.
В этот момент дверь кабинета распахнулась. На пороге стоял Воронов. Лицезрев немую сцену, не закричал, но побледнел как полотно, и его неподвижность была страшнее любой бури. Он заметил всё: отпрянувшую изящную фигуру, палец Григорьева, застывший в воздухе, её лицо, искажённое смесью испуга и омерзения, и — что самое важное — новый, заинтересованный блеск в глазах противника.
Григорьев, не спеша, опустил руку и обернулся с язвительной ухмылкой.
— Максим Ильич! Провожу проверку на бдительность. — Голос звучал чересчур гладко, слишком правильно, выверено — ядовито. — Твоя... сотрудница... не выдержала. Отреагировала на внешний раздражитель. Подозрительно. Очень подозрительно. И заметная крайне. Для уборщицы... Словно не сюда приставлена, а на выставку.