— Не ври мне! Я видел, как ублюдок смотрел на тебя! Как наглые глаза ползали по тебе! Думала, тебя спасут?
Он потащил её в спальню, сила была абсолютной, не оставляющей места для сопротивления. Швырнул на кровать. Мужское дыхание стало частым, неровным, с хрипотой на вдохе.
— Встань, — прошипел, и в голосе не было приказа, а была сдавленная, кипящая ярость. — На колени. Сейчас же.
Вера медленно, с трудом поднялась и опустилась перед ним. Это был не урок покорности –– казнь.
— Смотри на меня.
Заставила себя поднять голову, едва сдерживая слёзы. Он стоял над ней, расстёгивал ширинку.
Поняв желание насильника, хотела возразить, уговорить не делать этого. Но исполин не дал ей ответить. Рука впилась в светлый затылок, заломила шею, вжав лицо в ткань кителя. Мир сузился до темноты, запаха сукна и металлической молнии.
— Видишь? Ты — моя. Насквозь. Чтобы даже думать о другом – тебя тошнило. Чтобы прикосновение того ублюдка в памяти было как грязь. А моё – как промывание. Промывание кислотой. Запомни.
Рука на затылке вдавила лицо в жёсткую шерсть. Воздух перехватило. В глазах поплыли тёмные пятна. И тогда её пальцы, скользнувшие по паркету, наткнулись на что-то холодное и гранёное. Хрустальная тяжесть пепельницы. Не мысль – мышечный спазм, аффективная вспышка слепого инстинкта. Она рванулась, и в следующее мгновение хрустальная молния просвистела в сантиметре от его виска, оставив на коже тонкую, пылающую черту.
Он замер. Не от боли — от недоумения. В сознании у тюремщика произошло немыслимое: отпор. Эта дрожащая тварь, молчаливое имущество, которое можно раздавить пальцем, – посмела. В недобрых глазах Воронова что-то щёлкнуло, переключилось. Гнев исчез, испарился. Осталась только ледяная, безликая необходимость: стереть. Уничтожить сам факт недопустимого жеста.
Он не ударил в ответ. Даже не закричал. Дыхание выровнялось, стало тихим и ровным, как у хирурга перед сложной операцией. Пальцы, все ещё впившиеся в белокурые волосы, разжались и перехватили узкое запястье — точным, выверенным движением, как защёлку на наручниках, — и с силой вернули в прежнее положение.
Всё, что последовало дальше, было уже не гневом, а процедурой. Механической, неотвратимой работой по демонтажу бунта. Он довёл начатое до конца, и все движения были рассчитаны не только на физиологическую боль, но и на моральные страдания.
Вера давилась, задыхалась, боролась со рвотными позывами. Свободной рукой пыталась оттолкнуть от себя твёрдые мужские бёдра. Слёзы текли по белоснежным щекам, смешивающихся с чуждым, враждебным привкусом возбуждённой необъятной плоти. Не было ни ласки, ни растянутого унижения. Лишь болезненный, механический акт осквернения, напоминающий движения поршня. Мучитель вгонял себя в глотку, не обращая внимания на сопротивление, пытаясь проникнуть глубже, до конца.
Сознание униженной девушки, спасаясь, уходило вглубь, оставляя тело принимать этот яд.
Он не отступил, когда закончил. Смотрел на льющиеся слёзы по прекрасному лицу, искажённые гримасой рвотного позыва, и этого было мало. Слишком мало. Злость не утихала, а меняла форму.
И тогда по-прежнему возбуждённый обидчик схватился за узкие плечи, одним движением развернув беззащитное тельце, швырнул на постель. Лицо вжалось в одеяло, запах накрахмаленного белья смешался с ароматом мускуса и собственного страха.
— Думаешь, это всё? — его голос сорвался, становясь совсем чужим, нечеловеческим. — Это было лишь напоминание. Теперь — основное действие.
Он вторгся в неё сзади одним стремительным телодвижением. Каждый толчок был выверенным ударом, методичным, как забивание сваи в топкую почву. Хруст костей таза, тупой звук тел, пыхтение, похожее на работу паровой машины. Не обладание. Исполнение приговора.
Мстил, терзал свою жертву, за бунт её пальцев, схвативших пепельницу. Наглой оценке в глазах Григорьева. Собственной слабости, которая заставила сжаться у руля от одной мысли, что кто-то посмотрел на его собственность. Яростно вбивался в её плоть, словно обезличенный молот.
— Чувствуешь? — чётко очерченные мужские губы, влажные и горячие, прилипли к её уху. Дыхание сбивалось, фразы обрывались. — Единственная правда. Я. Внутри… До самого нутра… И так — всегда… Никто.