Одна из особ, жена высокопоставленного чиновника отдела рабочего снабжения, двинулась в сторону колонны, призывно виляя бёдрами. Поравнявшись, кокетливо отметила. — Максим Ильич, вы одиноки сегодня…
Её тон был чрезмерно сладок, плотоядный взгляд скользнул по форменному кителю ниже пояса — быстрее, чем полагалось приличиями.
В ответ Максим Ильич лишь безучастно улыбнулся. — Я всегда на посту.
— Могла бы помочь расслабиться…
Предложение не вызывало интереса. Всего час назад он держал в руках настоящее — живое, наполненное смятением, болью создание. А эта… просто хорошо упакованный набор инстинктов и амбиций, обёртка без содержания.
— Предпочитаю одиночество.
Дама отшатнулась, будто обожглась и растворилась в толпе.
Чуть позже у буфета, к нему приблизилась другая. Зрительно знакомая, возможно, из аппарата ЦК, молодая вдова с репутацией, не чуждой авантюр. Беря фужер со стола, «случайно» коснулась тёплым, намерено затянутым, почти неуловимым движением кончиков пальцев его кисти. До появления Веры он мог бы отреагировать. Механика была проста и понятна: взаимная оценка, намёк, укромная комната, быстрый, лишённый сантиментов обмен телами. Толк в женщинах искушённый чекист знал. Многие из них мечтали провести с ним ночь, а после шептаться в будуарах о холодной мощи человека из органов.
Но сейчас это прикосновение вызвало в нём не предвкушение, а волну острого, почти физиологического отвращения. Кожа под её пальцами словно онемела, внутри что-то сжалось. Он не дрогнул, не отпрянул — мимика осталась абсолютно спокойной, вежливой. Взамен на неозвученное приглашение лишь плавно отодвинул руку, будто поправляя манжет, и взгляд скользнул мимо похотливой барышни, как сквозь предмет мебели.
— Извините, — произнёс тоном, в котором не было ни капли оправдания, только окончательность. Женская улыбка застыла, затем сползла, уступая место растерянности и досаде.
Следующая попытка была тоньше — от сотрудницы аппарата, постарше, умнее. Её интерес был замаскирован под деловитость. — Вы неразговорчивы сегодня, Максим Ильич. Служебные проблемы? — Её глаза, однако, изучали не мужское лицо, а сильные руки, сжимающие бокал, — будто пытаясь разгадать, каково это — быть свидетелем такой силы.
— Проблемы решаемы, — бросил он, и скупая улыбка не достигла чёрных глаз.
— Иногда самую сложную работу стоит отложить… Чтобы дать место чему-то более… человеческому, — тембр собеседницы снизился до интимного полушёпота.
И снова — ничего. Её уверенность, намёк на понимание его «напряжённой жизни» оставляли офицера абсолютно невозмутимым. Эти женщины со своими расчётами, притворными или искренними порывами были блёклыми тенями, картонными декорациями по сравнению с оголённым, дышащим страданием той, что сейчас лежала в его постели. Сломленная и ненавидящая его всей силой изломанной души.
Воронов ушёл, не пробыв и часа. В машине, глядя в зимнюю темноту через стекло, он видел исключительно одно лицо. Отчаяние на его подушке. Пальцы сами потянулись к тонкой царапине на виске. На приёме это заметили. Не напрямую, конечно. Одна из собеседниц скользнула взглядом по красной линии, с притворным сочувствием протянула: «Ой, Максим Ильич, а вы себя поранили?»
Он отбрил её односложно, но вопрос повис в воздухе, липкий и чуждый. Поранился. Да. Поранился об осколок собственного падения, об хрустальный след её воли. Каждый косой взгляд, мимолётное внимание к этой царапине будило в нём не злость, а тот самый порочный круг воспоминаний: дикий взгляд, свист пепельницы у виска, и та леденящая, методичная ярость, с которой он приводил в исполнение приговор. Как палач, выполняющий необходимую, отвратительную процедуру. Ликвидация бунта. И этот крошечный шрам клеймил, обличая в нём душегуба.
Квартира встретила тишиной. Вера неподвижно лежала там, где он её и оставил. Сердце мужчины замедлилось, словно останавливаясь на несколько секунд. Желудок и диафрагму сковал лёд, разрастаясь по конечностям, кидая всё тело в озноб. На лбу проступил холодный пот. В ушах стоял приглушённый подводный гул. На негнущихся ногах шагнул к кровати. Рука потянулась проверить пульс, но замерла. Увидев невыразительную пульсацию вены, воздух с шумом вырвался из лёгких, даря облегчение, и тепло разлилось по жилам. Жива. Мысль о её смерти была невыносима. Не как потеря вещи. Как конец… Он поймал себя на этой чужой, слабой мысли, которую тут же яростно отшвырнул, как откинул бы гранату с сорванной чекой. Конец? Какая сентиментальная чепуха. Конец — это когда работа выполнена. А его работа над проектом «Вера» не завершена. Не могла закончиться вот так… в мерзости и молчании. Он не позволит.