Воронов не тронул её. Развернулся и ушёл в кабинет, оставив дверь открытой. Ему нужно было решить, что делать со сломанным инструментом. Выбросить? Или починить — чтобы снова заставить работать, чтобы помнила, кому принадлежит её боль, страх, жизнь?
ГЛАВА 22. АГРЕССИВНЫЙ РЕГРЕСС
Воронов вернулся в спальню. Она не спала, находилась ровно в той же позе, в которой он её оставил — на боку, подтянув колени к груди, прикрытая лишь измятой простыней. Глаза открыты, неподвижно уставлены в темноту, словно смотрела за пределы комнаты. На лице застыли высохшие дорожки слёз, смешанные со слюной и омерзительным, белёсым налётом, его налётом. Девушка не шевелилась, не реагировала на его приход. Казалось, в ней не осталось ничего, кроме пустой, мертвенной оболочки.
Он стоял над ней. Адреналин давно выгорел, оставив после себя тягучую, тошнотворную усталость и звон в ушах. Пустота. Та самая, что всегда наступала после дела, когда тело уже не тряслось от ярости, а разум ещё не вернулся к отчётливости формул. В этом вакууме и плавала мысль — не острая, а тупая, как ушиб: Сломал. Перегнул. Довёл до состояния, когда даже страх в её глазах погас, сменившись ничем. А страх был ему нужен. Без него он был просто тюремщиком в пустой тюрьме. И эта тюрьма вдруг показалась ему тесной, давящей.
Его пальцы сами сжались в кулаки от бессилия — не перед ней, а перед собственным провалом. Он, выверявший каждый шаг, допустил сбой. И теперь систему надо было восстановить. Вернуть в рабочее состояние. Не из жалости. Из необходимости.
Руки, тяжёлые от усталости, потянулись к ней.
Мужчина не сказал ни слова. Медленно, почти нерешительно, наклонился и поднял на руки. Вера была лёгкой, невесомой, обмякшее тело безвольно повисло. Он отнёс её в ванную, поставил под тёплые струи душа.
Вода омывала кожу, стирая следы ярости, его влаги, её слёз. Сломленный тюремщик взял мыло и мягкую мочалку и начал мыть. Движения против воли замедлялись, он разжимал её сведённую руку, не дёргал, а разминал один палец за другим, будто возвращая им жизнь, которой сам же и лишили. Мягко наклонил её голову, полил водой волосы, придерживавшая ладонью лоб, на миг задержался — не гладил, просто чувствовал тонкую, хрупкую кость под кожей. Потерянный брюнет вымыл всё: шею, плечи, следы своих пальцев на гладких бёдрах. Делал это молча, сосредоточенно, с каким-то нелепым, чуждым ему тщанием, будто собирал разбитую вазу, чтобы склеить — не для красоты, а чтобы доказать, что она ещё может держать форму.
Закончив, завернул её в большое махровое полотенце и отнёс обратно в спальню. Грязную простыню скомкал, отшвырнул в угол. Застелил свежую, чистую, пахнущую крахмалом и уложил обессиленную Веру на кровать, поправив подушку под головой — жест, который сам себя выдавал: слишком плавный, слишком заботливый для того, что произошло в этих стенах ранее.
Майор склонился над постелью, вглядываясь в точёный профиль на светлой ткани. Бледный, чистый, с влажными тёмными ресницами. Идеальная картина покоя, которую создал своими руками. Он должен был чувствовать удовлетворение. Контроль. Победу.
(арт Воронова и Веры после)
Вместо этого в горле стоял комок чего-то кислого и тяжёлого. Сделал шаг к двери, чтобы уйти, оставить эту картину в покое, как оставляют законченную, но неудачную работу. И не смог.
Её дыхание было слишком тихим. Слишком ровным. Как у куклы. Как у той самой фарфоровой примадонны, что теперь лежала неподвижно, не издавая ни звука. Он погасил свет, лёг рядом. Притянул её спину к своей груди, рука легла ей на живот, ладонью вниз, и прижался лицом к её мокрым у виска волосам. Вдохнул запах простого мыла и чего-то ещё, чему не было названия.
И в темноте, этой вынужденной, неловкой близости, собственное тело выдало его. Частое, глухое сердцебиение сбивалось, отдаваясь где-то у неё под лопаткой. Не ритм власти –– сбой, который начался в ванной, когда почувствовал под пальцами не сопротивление, а полную, ледяную податливость. Когда понял, что сломал не дух, а пружину. И теперь не знал, что делать с этим вымытым до скрипа телом, с этой чистотой и странным, похожим на нежность жестом. Вся ярость тонула в новых ощущениях, оставляя после себя только пустоту и дикий, предательский стук в груди.