Раскрытая ладонь на впалом животе лежала неподвижно, а под ней бился пульс — частый и сбитый. Она ждала развития, но развитие не наступало. Была только эта тяжесть и странный, неровный стук, на фоне которого где-то внизу, во дворе, шаркал ворохом мёртвых листьев поздний прохожий.
Мужское тело за спиной не было расслабленным. Мышцы предплечья напряжены, грудная клетка прерывисто вздымалась. Он лежал с открытыми глазами, Вера знала это по ритму его дыхания. По тому, как губы у её виска дёрнулись один раз, словно пытаясь и не решаясь облечь тишину в слово.
Она не отстранилась. Отметила факт: ярость прошла, оставив после себя нечто иное, с чем его система не умела работать.
Мысль пришла сама собой, простая и неоспоримая: Палач столкнулся с последствием. Не с её болью, а с пустотой после собственного удара. Пустотой, которую не заполнить ни городским гулом, ни шорохом чужих шагов.
Брюнет резко вдохнул, воздух со свистом прошёл через сжатые зубы. Но слова не последовало. Только лоб, прижатый к её затылку с такой силой, что в висках загудело. Пальцы на животе впились в кожу — не для захвата, а словно ища опору. Потом отпустили. Ладонь легла обратно, стала ещё тяжелее, будто наполнилась свинцом.
По её щеке скатилась слеза. Рефлекс. Конденсат на стекле. Оцепенение оказалось действеннее крика. Оно отменило его сценарий.
Он почувствовал влагу. Замер. Затем — долгий, тягучий выдох, и тело за её спиной обмякло, сдалось.
Они лежали в темноте, каждый на своей стороне провала. Воронов — с нарушенной схемой. Вера — с подтверждением гипотезы: у его власти есть предел, и он находится там, где кончается её страх и не спасает даже обычный, равнодушный звук города за окном.
Перед самым сном, уже в полусознании, мысль оформилась окончательно: «Завтра коллекционер начнёт чинить то, что сломал».
Взгляд изнутри тишины. Что происходит с жертвой, когда её палач внезапно ломается в её же объятиях? Когда его сталь превращается в пепел от одной её слезы?
ГЛАВА 23. ОБНАРУЖЕНИЕ ИНФАНТИЛЬНОГО ЯДРА
Той ночью Веру не отправили к себе. И не на следующую. Казалось, он забывал о её существовании, пока не наступала темнота. Тогда, уже в постели, его рука не хватала, а тянулась к ней, как к источнику тепла. Он поворачивал её на живот, прижимался к спине, руки оставались жёстким каркасом, державшим свой вес над хрупким изгибом позвоночника. Через какое-то время размеренные движения становились знакомыми, неизбежными. Без злости прежних дней, но и без паузы для вопроса. Это была физическая необходимость, вросшая в ритм его крови, как потребность в сигаретах или в проверке замка. Теперь мог брать её только так – только так избегая взгляда, не усугубляя унижения. Даже в кульминации, когда тело напрягалось и горячий стон вырывался из мощной груди, он зажмуривался, отворачиваясь, словно стыдясь того, что она может увидеть в нём в этот миг.
Уже после засыпал отвернувшись, но обязательно касаясь своей кожей обнажённой девушки, по-прежнему боясь столкнуться с ней глазами. Вера же лежала ещё какое-то время неподвижно, страшась показать, что всё видит и всё осознаёт. Лишь услышав мерное дыхание мучителя, могла заснуть, потому как неизвестно было, каким образом её палач отреагирует, увидев собственный грех в «своём отражении».
В одну из таких ночей Веру разбудил кошмар. Не о нём — о падении в бездну. Она вскрикнула, села на кровати дрожа. Брюнет проснулся мгновенно. В голосе — не гнев, а размытая усталость:
— Опять сон?
Она кивнула. Он зажёг светильник, и лицо в мягком жёлтом свете казалось почти человеческим.
— Какой?
— Я падала.
Помолчал. Тихо сказал:
— Я тоже иногда падаю во сне.
Эта простая фраза прозвучала как гром. Несокрушимый человек признавался в уязвимости. Свет вновь погас. Тёмные силуэты лежали в темноте, но атмосфера между ними стала иной. Наполненной невысказанными вопросами, страхами, которые вдруг оказались общими.