Повзрослевший и зачерствевший, он яростно охранял могилу того мальчика. Поскольку самое страшное – знать, что монстр когда-то был человеком.
Отдельное СПАСИБО всем читателям, кто оставляет звёзды на главной странице книги и пишет комментарии! Вашм отзывы и вопросы помогают понять в верном ли направлении двигается автор!
ГЛАВА 24. ДИАГНОЗ СИСТЕМЫ
Начальник секретно-политического отдела Литвак не вызывал — он приглашал. Разница была тонкой, как лезвие бритвы, но Воронов уловил её сразу. В приглашении сквозила не служебная необходимость, а нечто более глубокое — любопытство хирурга, рассматривающего интересный клинический случай.
Кабинет дышал не спешкой оперативной работы, а вечностью казённых учреждений. Здесь время текло иначе: медленно, как патока. Воздух пропах воском для паркета, старыми чернилами и сладковатым табаком «Герцеговины Флор», который курило только начальство ещё с Дзержинского.
Сам Михаил Иосифович, человек с лицом выветренного утёса, доил папиросу, не предлагая подчинённому. Его пальцы, покрытые старческими пигментными пятнами, были неожиданно изящны и неторопливы. Каждое движение – отточенный ритуал.
— Григорьев – мусор, — начал без предисловий, выдыхая струйку дыма в сторону тяжёлой бархатной портьеры. — Но полезный мусор. Он, как шакал, чует слабину. И указал на неё. А в нашем деле запах – это всё. Распад начинается с малого.
Воронов молчал, стоя по стойке «смирно», впитывая кожей спины ледяной холод, исходящий от массивной дубовой двери.
— Расслабься, Максим Ильич. Это не проверка. — начальник откинулся в кресле. — Это консультация. От старого зубра молодому волку. Слышал легенду о «стальных зубах»?
Литвак не ждал ответа. Прожжённый взгляд скользнул по портрету Феликса Эдмундовича в тёмной раме, словно сверяя свою мысль с первоисточником.
— Первые наши чекисты, те, что старую Россию пережёвывали, будто бы отращивали стальные зубы. Очень удобно. Грызть что угодно можно. Ломать кости врагам революции. Перекусывать горло контрреволюции. Но есть проблема... — старший майор притушил папиросу о малахитовую пепельницу, его взгляд стал острым, как скальпель. — Ими нельзя целовать. Попробуешь – челюсть сломаешь. Функцией ты был ценной, Максим Ильич. А теперь я смотрю на тебя и вижу человека, который хочет целовать. И калечит себя об это желание.
— Я контролирую ситуацию, товарищ старший майор, — голос Воронова прозвучал глухо, будто из-под толщи льда.
— Контроль? — Литвак усмехнулся, и в уголках его глаз собралась паутина морщин. — Контроль – это когда ты функция. Шестерёнка. А у шестерёнки нет личных привязанностей. Твоя девочка... — он сделал паузу, давая слову повиснуть в воздухе, — это твой призрак. Красивый призрак. Мы все тут палачи. Но одни служат идее. А другие начинают служить своим призракам. Первых — система терпит. Вторых... — медленно провёл указательным пальцем по собственной шее, оставляя на коже белую полосу, — стирает в порошок. Чистая арифметика. Дважды два.
— Думаешь, я не знаю, что ты с ней сделал? — матёрый НКВДшник выпустил змейку белого дыма. — Думаешь, я не видел таких, как она, в кабинетах у других? Мы всё здесь не святые. Но одни играют с огнём, чтобы согреться, а вторые – чтобы устроить пожар и самим в нём сгореть. Твоя проблема, майор, не в том, что ты завёл себе наложницу. А в том, что ты начал ей верить. Верить в то, что она что-то значит. Система не терпит веры. Она терпит только использование. Запомни это.
Мужчина наклонился, с тихим скрипом открыл нижний ящик стола, долго что-то искал там и, наконец, достал тонкий, почти пустой скоросшиватель. Швырнул его на полированную столешницу. Папка проскользила и остановилась в сантиметре от кителя Воронова.
— На, почитай. Сотрудник Управления. Твой коллега, между прочим. Завёл роман с арестованной троцкисткой. Оба расстреляны. В один день. В одном подвале. Никаких эмоций, расследований, разбирательств. Чистая арифметика. Так безопаснее. Для системы.
Максим Ильич смотрел на дело, не видя букв. Он видел отражение своего лица в тёмном лакированном дереве стола — бледное, с плотно сжатыми губами. Это был не выговор. То был диагноз. Ему, майору госбезопасности, поставили диагноз «человек».