И в их мире, в мире функций и шестерёнок, это была смертельная, неизлечимая болезнь. Воздух в лёгких внезапно показался ему густым и вязким. Он понял, так пахнет распад. Его собственный.
Итак, система поставила Воронову диагноз и дала приказ. Но есть кое-что сильнее любых приказов. Что-то, что происходит не в кабинетах, а внутри.
Следующая глава — «СОМАТИЧЕСКОЕ ПОДТВЕРЖДЕНИЕ СИМБИОЗА».
Там, где слова заканчиваются, начинается простая, неопровержимая правда тела. Где все их сложные отношения сведутся к одному тихому признанию. И выбор уже нельзя будет отменить.
ГЛАВА 25. СОМАТИЧЕСКОЕ ПОДТВЕРЖДЕНИЕ СИМБИОЗА
Вера проснулась утром от обычного недомогания, которое она поначалу списала на нервы, но по истечении времени стандартная картина сменилась стойкой, навязчивой тошнотой. Потом пришла болезненная чувствительность груди. И наконец — осознание. Острое, как лезвие ножа, вонзившееся ей под сердце.
Стоя перед зеркалом в ванной, всматриваясь в своё отражение, пытаясь разглядеть хоть какие-то изменения. Пока их не было. Но внутри уже шевелилось нечто чужеродное. Нежеланное. Страшное.
Весь день она провела в оцепенении, механически выполняя привычные действия. И чувствовала на себе его взгляд — отстранённый, но всевидящий. Он что-то считывал в её скованности, в неестественной тишине.
Вечером, когда они сидели в гостиной, Воронов отложил папку с документами и спросил:
— Что-то случилось?
В голосе не было ни заботы, ни подозрения. Несложный вопрос. И от этой простоты у неё перехватило дыхание. Она поняла, что не сможет скрывать это. Даже не потому, что тюремщик вычислит, — а потому что груз этого знания был непосильным. Боялась гнева, но ещё больше боялась молчания, в котором ей придётся нести это одной.
Вера подняла на него глаза. Руки дрожали, и она сжала их в коленях, чтобы скрыть дрожь.
— Я... — голос сорвался. Попыталась сглотнуть, но во рту было сухо. — Думаю... я беременна.
Слова повисли в воздухе, тяжёлые и необратимые.
Пленница ждала. Ждала взрыва, насмешки, той леденящей ярости, с которой когда-то мучитель обещал заставить её «съесть» возможного ребёнка.
Но ничего этого не произошло.
Воронов замер. Не из-за новости — он знал. Читал в малейших изменениях её тела, в новой пластике движений. Замер, потому что в эту секунду внутри него столкнулись два закона. Закон Системы, где ребёнок Веры — это смертельный компромат, уязвимость, которую следовало ликвидировать по инструкции Литвака. И какой-то другой, древний и неписаный закон, от которого щемило в грудине.
«Функцией ты был ценной, Максим Ильич», — прозвучал в голове голос начальника. Функция не должна чувствовать это странное, оглушающее смятение.
Брюнет медленно поднялся с кресла и подошёл к ней неторопливо, бесшумными шагами по ковру. Внушительных размеров тень накрыла её.
— Ты уверена? — вопрос прозвучал ровно, без интонаций.
Вера молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова.
Тогда он наклонился. Рука поднялась, и она невольно отпрянула, ожидая удара или грубого захвата. Но длинные твёрдые пальцы лишь дотронулись её живота — лёгкое, почти невесомое прикосновение сквозь ткань платья.
«Ими нельзя целовать. Попробуешь — челюсть сломаешь».
Но железный майор уже не мог иначе. Челюсть была сломана и осколки начали отлетать.
Спасибо всем читателям, кто оставляет звёзды и пишет комментарии! Вашм отзывы и вопросы помогают понять в верном ли направлении двигается автор!
ГЛАВА 26. РЕАКТИВАЦИЯ ОБСЕССИВНОГО КОМПЛЕКСА
Воронов развернулся и ушёл в кабинет, закрыв дверь. Но не для того, чтобы работать. Он сидел, опершись лбом о холодное дерево стола, пытаясь загнать обратно вырвавшееся на свободу человеческое начало. Оно стремилось наружу диким, паническим желанием — защищать, ту, что носила его ребёнка. От Григорьева. От Системы. От самого себя.