Постоял на пороге ещё какое-то время, глядя, как девичье обнажённое плечо слегка вздрагивает в такт дыханию. Потом неслышно подошёл к кровати. Его рука, привыкшая хватать и ломать, с непривычной осторожностью потянула одеяло, накрыв её целиком — от шеи до самых пят. Материал тяжело лёг на её хрупкие очертания, и тело под ним выгнулось в лёгкой, непроизвольной дуге, будто она, даже во сне, почуяла вес заботы своего мучителя и инстинктивно отнеслась к нему как к новой угрозе.
Брюнет отвернулся и вышел. В ванной шум воды был громче, чем нужно. Он смывал с себя не грязь, а привкус лжи, которую только что собственноручно вписал в документы. Вернулся, когда пар уже рассеялся.
Мужчина лёг, оставив между ними пространство. Но рука, словно сама собой, потянулась и легла ей на талию — не хватая, не прижимая, просто касаясь ладонью желанного тела через одеяло.
И тут же под его пальцами, мускулы у неё напряглись. Лёгкая, едва уловимая дрожь пробежала под ними, как струна, которой коснулись. Она не проснулась, дыхание не изменилось. Но плоть и спящие нервы ответили ему тем единственным, чему он её научил лучше всего, — страхом. Даже сквозь сон и эту призрачную заботу — продолжала бояться его.
Максим убрал руку, почувствовав это напряжение. Повернулся на спину, сжав челюсти. Мысль билась внутри, простая и чёткая: Вера боится. Всегда будет бояться.
В темноте он уставился в потолок. Никакой душевной муки? Ложь. Мука была. Та самая, что начала разъедать изнутри с той ночи в ванной, когда он смывал следы своей ярости с неё. Та, что заставила его признать в кабинете начальника секретно-политического отдела, диагноз «человек». И та, что сейчас толкала защищать её даже от самого себя.
Но осознание вины не делало его другим. Оно делало его раздвоенным. Одна часть — майор НКВД Воронов, для которого страх был гарантией контроля и единственным знакомым языком. Другая — незнакомец, втихаря переписывающий дела и разменявший служебный долг на безопасность дочери «врага народа». Эти две части вели войну.
Сон так и не шёл, мысли не давали забыться. Мужчина встал и пошёл в кабинет, к сейфу. Открыл его, достал ту самую коробку с фотографией мальчика. Того, кем он был. И кем, как теперь выяснилось, всё ещё оставался где-то в глубине.
Максим не смотрел, просто держал снимок в руках. Этот мальчик хотел бы защищать. Но тот мужчина, в которого он превратился, знал: в их мире любая защита начинается с абсолютной власти. А любая власть — со страха.
Швырнул коробку с воспоминаниями обратно в сейф и захлопнул дверцу.
Затем вернулся в спальню и лёг рядом, не касаясь Веры. Та не шевельнулась. Но он знал — она не спит. И скорее всего чувствует его внутреннюю бурю так же остро, как когда-то чувствовала его насилие.
Мужчина больше не хотел мучить, но ещё не знал, как быть иначе.
ГЛАВА 28. ТОКСИКОЗ КАК ФОРМА ПСИХОСОМАТИЧЕСКОГО САБОТАЖА
Спустя несколько недель после признания Веры, их серая реальность окрасилась в новые, болезненные тона. Это началось с изнуряющей тошноты, не проходившей целыми днями. Пища, которую Воронов приказывал съедать до крошки, стала пыткой. Каждый раз всё заканчивалось мучительными приступами рвоты в ванной, после которых она, обессиленная, падала на холодный кафель.
Её страдания стали для него не просто симптомом — они стали сырьём. Фундаментом для операции, план которой созрел у него в первую же бессонную ночь после её признания. Беременность нельзя было скрывать вечно. Достаточно одного внимательного взгляда врача на плановом осмотре, одного шёпота в коридоре – и щель в его обороне превращалась в пролом. Григорьев только ждал такого козыря. А система… Система не прощала подобного. Дочь «врага народа». Полукровка. И ребёнок сотрудника органов. Эта формула не требовала расшифровки. Только беспощадного исполнения.
Значит, её необходимо было убрать из поля зрения. Полностью. Но не резко, спешка рождает подозрения. Нужно было безупречное, бюрократическое обоснование. Та самая строчка в личном деле: «Снята с должности по состоянию здоровья». Токсикоз, эта изнуряющая слабость, оказались не просто несчастьем. Они стали клинической картиной, симптомами будущего медицинского заключения. Каждый приступ, каждый обморок приближал момент, когда можно будет отдать приказ, не вызвав ни единого лишнего вопроса. Увольнение было не актом милосердия. Это была санация. Стратегическое отступление с целью сохранить главное: своё положение, её жизнь, их призрачное будущее. Даже мысль об этом последнем слове резала изнутри чем-то острым и абсолютно чуждым.