Слабость стала её постоянной спутницей. Головокружение накатывало волнами, стоило ей лишь встать с кровати. Однажды, пытаясь донести чашку чая из кухни в гостиную, она услышала нарастающий звон в ушах, мир поплыл перед глазами, и следующее, что почувствовала, — это холод пола под щекой и его руки, резко подхватывающие её.
Он не сказал ни слова. Просто отнёс на кровать, лицо брюнета было напряжённым и нечитаемым. Но на следующий день, повинуясь старой привычке, попыталась заправить постель, его голос прозвучал резко и коротко:
— Не трогай.
Максим не предлагал помощь –– приказывал. Но теперь приказы диктовались не желанием унизить, а суровой необходимостью. Он видел, как Вера исчезает на глазах. Как измождённое тело, и без того истощённое, не справляется с двойной ношей — его тиранией и беременностью.
Режим ослаб, но не благодаря доброй воле. Это была вынужденная капитуляция перед физиологией. Он перестал заставлять её играть на рояле. Освободил от любой работы. Теперь еду приносила молчаливая, испуганная женщина, нанятая специально для помощи по дому, а Воронов лишь следил, чтобы Вера хотя бы попыталась что-то съесть.
Врач приходил теперь чаще. Бледный и нервный, бормотал о сильном токсикозе, обезвоживании, угрозе выкидыша. Майор слушал, сжав челюсти, а потом из сейфа извлекались деньги и новые, всё более жёсткие инструкции. Одной из них была подробная справка для отдела кадров — совсем с другим диагнозом. «Хроническая железодефицитная анемия тяжёлой степени, астенический синдром. Рекомендовано длительное амбулаторное лечение и освобождение от работы».
Легенда должна была быть непоколебимой. Поэтому на следующий день, будто случайно, в разговоре с начальником канцелярии, обронил, раздражённо вздохнув: — Эта Платонова… Совсем без сил. По документам выходит – хроническая анемия, состояние тяжёлое. Теперь ищи другую уборщицу, такую же исполнительную и молчаливую.
Он не сослался на врача, только на документы. Это была разница между личным интересом и служебной необходимостью. «По документам выходит» – эта фраза была священной в их мире. Она не вызывала вопросов, а затыкала их. Бледная, худая, вечно уставшая девушка – да, конечно, у неё малокровие. Что может быть очевиднее, безопаснее?
Максим по-прежнему ложился рядом с ней ночью. Но теперь не трогал её, просто лежал несколько минут в темноте, прислушиваясь к её дыханию. Иногда он поворачивался и клал руку ей на лоб, проверяя, нет ли температуры. Прикосновения были быстрыми и деловыми, но в них не было прежней жестокости.
Как-то раз Вера проснулась от жуткого приступа тошноты и, не добежав до ванной, лишилась сознания прямо в коридоре. Очнулась оттого, что потерянный тиран тряс её за плечо, и в его глазах увидела не гнев, а нечто похожее на испуг. Быстротечная, голая эмоция, которую не успел спрятать.
Брюнет поднял её, отнёс в ванную, помог умыться, а потом принёс стакан воды и с силой влил в неё несколько таблеток, прописанных врачом.
— Глотай, — сказал с хрипотцой. — Я не позволю тебе умереть. Не признание –– приказ, отчаянный и злой.
Но для девушки, лежавшей в его объятиях, обессиленной и разбитой, эти слова прозвучали как самое странное и ужасающее заверение в её жизни. Он не позволял ей умереть не потому, что любил, а потому, что она была ему «нужна». Как инструмент. Как сосуд.
И в этот момент, сквозь пелену тошноты и слабости, с безысходностью осознала, что между ними установился новый, пугающий баланс. Её состояние стало оружием. И этот опасный человек был вынужден с этим считаться.
Он уложил её обратно в постель и накрыл одеялом. На мгновение задержался возле неё, но тут же одумавшись, отпрянул.
— Спи, — сухо скомандовал. — Завтра будет не легче.
Сам лёг рядом, и она застыла в темноте, прислушиваясь к его дыханию. Пленница рьяно верила –– война не закончилась, наступило лишь вынужденное перемирие.