Дорогие читатели! От всего сердца благодарю каждого, кто ставит звезды произведению, оценивает главы и особенно — оставляет комментарии. Ваши отзывы согревают и помогают истории жить. Вы — лучшие!
ГЛАВА 29. ОСТРАЯ РЕАКЦИЯ НА ВНЕЗАПНУЮ АГРЕССИЮ
ГЛАВА 29. ОСТРАЯ РЕАКЦИЯ НА ВНЕЗАПНУЮ АГРЕССИЮ
Лунный свет выхватывал из мрака контур его плеча и бледное пятно её лица. Она лежала, закрыв глаза, и слушала ровное дыхание мужчины рядом. Оно было обманчивым — тот не спал.
Слова копились неделями, невысказанность давила, выталкивая их наружу.
— Почему ты просто не убьёшь меня? — хриплый шёпот разорвал молчание. — Это же проще. Ребёнок... он тебе не нужен. Дитя не любви, а ненависти. Мы для тебя — просто ещё одна цепь?
Максим перевернулся на бок. В полумраке его глаза были двумя угольками.
— Ошибаешься. Это не цепь. Цепи рвутся. То, что связывает нас... иное. Ты моё отражение в грязном зеркале. А ребёнок... он не дитя любви. И не ненависти. Он – свидетель. Доказательство, что даже из грязи может произрасти... нечто. Убить тебя? Всё равно что выколоть себе глаза. Ты стала частью моего ландшафта, Вера. Без тебя... я просто палач в пустой комнате.
Она лежала, оглушённая. Это не была любовь. Нечто более древнее, примитивное и страшное. Он не любил её. Но нуждался в ней. Как в личном аду.
Прошло ещё несколько недель. Их жизнь обрела новый, зыбкий ритм, построенный на осторожном перемирии и немых вопросах. Казалось, лёд между ними начал медленно таять. Но призрачному спокойствию, выстраивавшемуся с таким трудом, было суждено рухнуть в одно мгновение.
Это случилось днём, когда Воронов был на службе, погруженный в бумаги. В его кабинет ворвался бледный как смерть оперуполномоченный: — Товарищ майор! К вам в квартиру... нападение...
Мужчина не помнил, как оказался на улице. Мчался по городу, не видя ничего перед собой, только её лицо, её беззащитность. У подъезда стояла толпа. Милиция. «Скорая». Он, не обращая внимания на оклики, прорвался сквозь кордон и влетел в парадную.
Картина, открывшаяся ему, врезалась в мозг. Дверь в квартиру была распахнута, косяк сорван. В прихожей — следы борьбы. И кровь. Алые брызги на полу и стенах, ведущие в гостиную.
И там… там он увидел её.
Вера лежала на носилках, вся мертвенно-бледная, волосы слиплись от крови. Рядом валялся окровавленный кухонный нож.
— Вера… — это был не зов, а стон, вырвавшийся из самой глубины.
Она не открыла глаза, лишь губы слабо дрогнули. Майор стремительно опустился на корточки возле носилок, его пальцы, холодные и невероятно сильные, впились в мраморное, безжизненное запястье, ища пульс. Слабый, нитевидный толчок под кожей. Воздух с хрипом вырвался из его груди. Звук был похож на предсмертный стон раненого зверя. Он прижал её ладонь к своим налитым свинцом вискам, и прошептал не ей, а куда-то внутрь себя.
— Жива. Должна быть жива.
Один из санитаров осторожно тронул офицера за плечо: «Товарищ, нам нужно везти раненую…»
Воронов обернулся. Лицо, только что обмякшее от ужаса, за секунду окаменело. Кожа натянулась на скулах, глаза стали пустыми и острыми, как осколки стекла.
— Кто это сделал? Назовите мне имена. Сейчас же.
Ему что-то ответили, но он уже не слушал. Его взор упал на её алебастровое лицо в последний миг, перед тем как носилки скрылись за дверью. Брюнет медленно поднялся. В разгромленной квартире, среди следов чужой ненависти и её крови, наступила тишина, звонкая и всепоглощающая. В ней не было ни ярости, ни страха. Была пустота.
В сознании безжалостного человека медленно, неотвратимо поднялось одно-единственное знание. Они тронули его собственность. Его отражение. Единственное доказательство того, что он ещё не окончательно обратился в функцию, в лёд и сталь.
Офицер замедленным движением вытер ладонь о брюки, стирая призрачное ощущение её кожи. Слёз не было. Они высохли, не успев вытечь. На смену им явилось нечто иное — непреклонная, абсолютная, беспощадная решимость. Не горячая, а ледяная. Выверенная.
И за это он с ними рассчитается. Сполна. Уничтожит всех, кто к этому причастен. До последнего.
ГЛАВА 30. ПОГРАНИЧНОЕ СОСТОЯНИЕ У ДВЕРИ
Воронова всё ещё не отпускало. Он стоял в больничном коридоре, уставившись в матовое стекло реанимации. Но здесь, в казённых стенах, за которыми боролись за её жизнь, вся его ненависть оказалась бесполезной. Гул в ушах стих, сменившись навязчивым, детским шёпотом мысли, которую не мог изгнать.