— Держись. Ради ребёнка. Ради меня, — Слова вырвались помимо воли. Как и слёзы. Как эта боль.
Отражение. Трофей. Вещь. Ложь. Вся придуманная ранее, уродливая линия рассыпалась в прах, пока он сжимал комок её окровавленного платья.
Правда была в том, как замирало сердце, при виде её игры на рояле. В том, как он ненавидел следы своих рук на гладкой коже. Ненавидел гнев вспыхивавший всякий раз, когда на неё смотрел кто-то чужой.
Он пытался выжечь это чувство жестокостью, унижением. Пытался превратить в вещь, потому что боялся той власти, что она над ним имела с первого дня. С той секунды, когда услышал «Лунную сонату» в грязном подъезде и увидел её – трепетную, не от мира сего.
«...просто ещё одна цепь на твоей душе?»
Максим сжал кулаки, упираясь лбом в холодное стекло.
— Глупая девчонка, — прошептал в пустой коридор. — Ты не цепь. Ты... единственное, что у меня есть. Единственное, что имеет значение.
Он всегда это знал. Забрал её не потому, что мог, а потому что не мог иначе. Терзал, потому что не знал, как ещё заставить остаться, доказать себе её реальность. Неоправданная жестокость была криком в пустоту.
И тут, в пропитанном карболкой воздухе, Воронова настигло то самое воспоминание. Нечёткое, как выцветшая фотография: он маленький, прижимается к спине спящей матери, пытаясь согреть её. Борется с нарастающей паникой от мысли, что она не проснётся. Это детское, всепоглощающее ощущение вернулось к нему сейчас, у реанимационной двери, и оказалось точь-в-точь таким же. Он снова был тем мальчишкой, беспомощным перед лицом потери. И так же, как тогда, единственным ответом на эту панику была дикая злость.
Дверь открылась, вышел врач. Майор резко выпрямился, лицо снова стало застывшей маской. Но в глазах — бездонная тревога.
— Как она?
— Жива. Критично, но стабильно. Ребёнка, кажется, сохранили. Нужно наблюдать.
Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Нахлынувшее облегчение лишило речи.
Оставшись вновь один в коридоре наедине с мыслями, наконец признался себе, что чувства, испытываемые к Вере, вовсе не одержимость и не жажда собственности.
Это было то, от чего он бежал всю жизнь. То, что отрицал и пытался уничтожить.
Стёр движением руки невидимые следы отчаяния с лица. Впереди была месть. Кровавая и беспощадная. Но теперь он шёл на неё не как хозяин, мстящий за порчу имущества. А шёл как мужчина, защищающий свою женщину. И своего ребёнка.
И впервые за долгие годы в душе вместо опустошения поселился странный, тревожный, но живой покой.
Покой оказался коротким. Уже на следующий день, по возвращении в управление после очередного визита в больницу, его машину на пустынной улице неожиданно подрезал и остановил другой «газик», незнакомый, без опознавательных знаков. Из него вышел молодой человек в штатском, на лице казённая вежливость.
— Товарищ майор, — в интонации слышались знакомые профессиональные нотки. — товарищ Литвак просит напомнить: служебный транспорт следует использовать строго по служебной необходимости. А интенсивные поездки по одному и тому же маршруту в нерабочее время могут быть неверно истолкованы. Как сами понимаете.
Незнакомец слегка кивнул и уехал, даже не дожидаясь ответа. Это не был выговор –– сигнал. Чистый, беспримесный, как удар шпагой по эфесу. Мы видим тебя. Мы знаем, где ты бываешь. И почему. Дальше – на твой страх и риск.
Воронов стоял у своей машины, сжав ключи в кармане так, что металл впился в ладонь. Адреналин от недавней ярости сменился холодным, знакомым ознобом. Система не нападала. Она напоминала о себе. Как владелец цирка напоминает укротителю, что клетка с тиграми имеет дверь только с одной стороны. Его война с Григорьевым была частным делом. Но поездки к Вере и неприкрытая личная заинтересованность — это уже было нарушением правил игры. Правил, которые он сам когда-то устанавливал для других.
Майор сел в машину и завёл мотор. Теперь каждый шаг нужно было просчитывать на два хода вперёд: один — против Григорьева, второй — против той безликой, всевидящей машины, в которой он служил винтиком. И эта машина начинала издавать предупредительный скрежет, почуяв, что один из её механизмов живёт собственной, посторонней жизнью.