— Прекрасно, — прошептал он. — Как инструмент, ждущий руки мастера.
Действия были методичными, без доли трепета. Пальцы скользили по внутренней стороне бедра. Не ласка — разметка.
Она инстинктивно попыталась сомкнуть ноги от прикосновения к самой чувствительной части, но его стальная хватка не позволила.
Глаза насильника мгновенно застыли, челюсть напряглась. — Нет, — просто сказал он, и этого было довольно.
И тогда произошло невыразимое.
Безжалостное, наглое вторжение. Резкая, глубокая, оскверняющая механика.
Сначала — не боль, а оглушительный гул в ушах. Полированная поверхность рояля плыла перед глазами.
Он двигался. Грубая шерсть его кителя царапала обнажённую спину. Внутренние сухие стенки раздирало, внизу живота проступила тянущая боль.
Сбившееся дыхание было горячим и влажным у неё над ухом, сливаясь со звуком её прерывистого, задыхающегося всхлипа. Она не кричала. Не могла. Воздуха в лёгких не хватало.
— Смотри, — хрипло прошептал он, поворачивая её голову к зеркалу. — Смотри, как умирает невинность.
И она увидела. Не два тела, а акт уничтожения. Мощная фигура, склонившаяся над онемевшим туловищем, почти смуглые руки, впивающиеся в белоснежные бёдра. Видела, как собственное отражение предаёт, подчиняясь ритму, и в этом было самое омерзительное.
Неожиданно движения изменились, и он прошептал что-то неразборчивое. Его губы обжигали шею, оставляя невидимые, но пылающие следы. Одна рука продолжала удерживать Веру, а другая нашла ту самую, предательскую точку, что заставила её непроизвольно прогнуться.
— Нет... — прошептала она, но её проклятое тело, уже откликалось на прикосновения. Волна жара, отвратительного и неминуемого, прокатилась по ней, и она зарыдала от стыда, смешанного с этим физиологическим предательством.
— Ты видишь? — его голос сорвался. — Твоё тело мне принадлежит. Как и всё остальное.
Когда он достиг кульминации, его рычание было похоже на звук раненого зверя. Тяжело дыша, задержался внутри неё ещё несколько мгновений.
Следом отстранился, вынул платок, стёр капли крови и вязкой жидкости. После поправил одежду. Дыхание выровнялось. На лице снова то же привычное выражение: слегка задранный подбородок, приподнятые носогубки.
— Приберись, — бросил он, направляясь к выходу. — И приготовься — завтра мы продолжим. Возможно, ты научишься получать от этого наслаждение.
Дверь закрылась. Вера лежала на старом рояле, не в силах пошевелиться.
Она чувствовала, как по ней стекают капли его семени и собственной крови — физические свидетельства случившегося. Но это было ничто по сравнению с внутренней катастрофой.
Вера медленно соскользнула на пол, подобрала платье и, прижимая его к груди, забилась в угол. Тело пылало огнём стыда, но внутри была мёрзлая, зияющая пустота, полное отчуждение от самой себя.
Словно с неё содрали кожу живьём, а теперь смотрели на обнажённые, дёргающиеся нервы и требовали, чтобы они пели от восторга.
Он отнял не только невинность. Отнял тело. И это казалось страшнее.
ГЛАВА 4. ПЕРЕМЕЩЕНИЕ В КОНТРОЛИРУЕМУЮ СРЕДУ
Первые лучи рассвета подсвечивали беспорядок и позор в комнате. Вера не помнила, как пролежала так несколько часов, не в силах пошевелиться, пока за окном не послышался знакомый звук подъезжающей машины. Онемевшая от боли и холода, она судорожно сжалась в ожидании новой беды. Дверь открылась беззвучно.
Максим Воронов вошёл, принеся с собой прохладу утра и запах автомобильного выхлопа.
— Собирайся, — кинул прохрипевшим голосом. Последствия от бессонной ночи. Выглядел так, будто не ложился — тот же китель, те же резкие движения.
Шокированная приказом в полном непонимании, она не сдвинулась.
Чекист с раздражением шагнул к ней, схватил за подбородок и заставил посмотреть на себя. — Я сказал, собирайся. Ты больше не живёшь здесь.
Сердце упало. — Мой отец... вещи...
— Твой отец там, где ему место. А старые вещи тебе не понадобятся. — Окинул комнату взглядом, глазами задержался на рояле. — Его перевезут позже. Всё, что имеет ценность, будет при мне. Включая тебя.
Не дав опомниться, просто вытолкал её в подъезд, где у парадной уже стояла та самая чёрная «эмка». Он грубо усадил её на заднее сиденье и сел рядом.
Всю дорогу молчал, глядя в окно. Намеренно коленом уперся ей в бедро, напоминая о своём праве на любое вторжение.