ГЛАВА 31. ШИЗОИДНОЕ РАСЩЕПЛЕНИЕ
Следующие несколько дней стали для Воронова адом наяву, разорванным между двумя полюсами — тихой палатой старой московской больницы, в которой под капельницами лежала Вера, и прохладными, весенними переулками, где хищник вёл свою охоту.
Он находил нападавших. Методично без спешки, как и подобает сотруднику НКВД. Допросы вёл лично, с яростью, которая заставила бы содрогнуться его самого полгода назад. В каждом жесте, в любом вопросе сквозила не служебная необходимость, а личная, неистовая месть. Раньше следователь так работал только с врагами государства. Теперь врагом государства стал любой, кто поднял руку на то, что принадлежало ему.
И в этом разрыве между следователем и мстителем, разум, отточенный годами системной работы, сделал чёткий, боковой вывод. Чистый, как лезвие, и параноидальный, как сама эпоха.
Адрес его квартиры не был тайной. Но знать адрес — одно. Знать, кого там искать, на кого направить удар, чтобы причинить ему максимальную боль — другое. Кто мог связать эти два факта? Кто видел в Вере не безликую уборщицу, а его личную слабину, тайну… собственность?
Мысль не заставила долго ждать. Григорьев.
Не как прямой заказчик. Особист был труслив для подобного. Но как наводчик. Как человек, который мог в нужной компании, под видом служебной болтовни, обронить: «А у Воронова, между прочим, там не просто квартира… Там живой компромат ходит. Дочь того самого Зорина, представляешь?». И этого было бы достаточно. Такого намёка вполне хватало, чтобы смерть приходила без прямого приказа.
Это была не улика. Скорее шизоидное расщепление реальности: с одной стороны — озверевшие отбросы, которых он сейчас ломал на допросах. С другой — ухмыляющаяся тень коллеги, чьи слова, с огромной долей вероятности привели к нападению.
Он не стал вписывать эту догадку в протокол. Не стал кричать о ней. Но положил её внутрь себя, как запасной магазин к пистолету. Пусть Григорьев думает, что я просто бешусь. Пусть считает меня ослеплённым горем зверем. Это давало тому ложное чувство безопасности.
Майор Особого отела наблюдал за этой вакханалией с кислой усмешкой. И видел: лихорадочный блеск в глазах Воронова, несвойственную ему спешку, неистовство, с которым тот рвал нити, вместо того чтобы распутывать клубок. Это был не следователь на службе. Это раненый зверь, мстящий за свою самку. И в этом было его, Григорьева, преимущество. Ярость слепа. А он — нет. Бесцветный человек лишь отмечал про себя каждый промах, каждую потерянную осторожность, копя улики для будущего удара.
Максим Ильич видел этот ядовитый, оценивающий взгляд на планёрках, ловил на себе цепкие, как крючки, глаза коллеги. Раньше такая слежка заставила бы его мгновенно зачистить все следы, отступить, перегруппироваться. Сейчас же ему было плевать. Пусть видит. Пусть знает. Козырь в рукаве все равно имелся, на случай реального провала. А пока он мстил.
Нападавшими были братья вредителя с завода авиационных моторов, того самого, чьё дело Воронов вёл прошлой зимой. Человека этапировали, семья осталась без кормильца. Сводить счёты пришли через Веру. Слабая, беременная, она оказалась им не по зубам — глубокий порез на предплечье одного из них, оставленный кухонным ножом, — тому подтверждение.
Как только очередной этап «работы» заканчивался, он срывался с места и мчался в больницу. Влетал в палату, распространяя запах табака, чужого страха и слабый аромат мокрой земли и почек от кителя. Присаживался на стул напротив железной кровати с жёстким матрасом.
Вера была всё также бледна, но уже не мертвенно, а прозрачно, как фарфор. Дышала ровно.
Максим брал её руку — ту, что была свободна от капельницы, — и просто сидел. Молча. Огромная, сильная ладонь полностью охватывала изящные, холодные пальцы. Иногда он проводил час, иногда — всего несколько минут, прежде чем дежурный по этажу робко сообщал, что внизу уже ждёт машина, и майор снова уезжал, его лицо застывало в привычном выражении, а глаза становились пустыми.
Санитарки, сначала боявшиеся сурового человека, как огня, теперь перешёптывались в коридорах. Этот грозный чекист, чьё присутствие заставляло их цепенеть, сидел у кровати бедной девушки, как привязанный. И не говорил с ней, не пытался разбудить. Просто... был там. Словно его воля и неотступное присутствие могло удержать её в этом мире, полном подозрений и страха.