Вера кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и потупила взгляд. Так было безопаснее.
Воронов оставался в палате, но больше не пытался приближаться, только сидел в своём углу, заполняя собой всё пространство, и наблюдал. А она лежала, притворяясь спящей, и чувствовала на себе взгляд — тяжёлый, вопрошающий, полный какого-то непонятного ей напряжения.
Когда принесли обед — скромную больничную кашу и компот, — просто передвинул к ней стол на колёсиках, не стал кормить её, зная, что вызовет этим новую волну душевного дискомфорта. Но она видела, как его взгляд скользнул по тарелке, оценивая, достаточно ли пищи, и как его пальцы сжались, заметив её слабость, мешавшую нормально держать ложку.
Она боялась его. Всё так же. Каждый его шаг, каждый жест анализировала на предмет скрытой угрозы. Подбирала слова, прежде чем что-либо сказать, боясь вызвать приступ гнева. Замирала, когда майор входил в палату, инстинктивно готовясь к обороне или к новому унижению.
И он всё это видел. Видел, как стены, которые с таким трудом начинал разбирать, снова выросли между ними, став ещё выше и прочнее после нападения. Собственная ярость и жестокость, которую обрушивал на неё все эти месяцы, теперь стояла на страже, не пуская его внутрь.
Однажды вечером, когда Вера снова притворялась спящей, Максим не выдержал. Подошёл к кровати и прошептал так тихо, что это было похоже на дуновение ветра:
— Я не причиню тебе больше вреда. Никогда.
Она не ответила, не шевельнулась, но веки чуть дрогнули. Она услышала. И не поверила. Как можно было поверить после всего, что было?
Воронов вышел, и дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Девушка лежала и чувствовала, как стены между ними становятся выше и прочнее. Он предлагал ей то, о чём она так отчаянно мечтала всё это время — безопасность. Но была не в силах принять этот дар, потому что он исходил от него. От самого источника её кошмаров.
На следующий день Максим принёс ей книгу. Не «Краткий курс истории ВКП (б)», а томик старого, дореволюционного издания в синем коленкоровом переплёте — стихи Александра Блока. Положил на тумбочку, не глядя на неё, будто случайно забыл.
— Почитай. Если скучно, — бросил, отходя к окну и закуривая.
Вера несколько дней не прикасалась к книге. Смотрела на потёртый корешок, чувствуя ловушку. Это очередная проверка? Но однажды утром, когда майор задержался на службе, её пальцы сами потянулись к обложке.
Она открыла её и ахнула. На форзаце, убористым, знакомым почерком отца, было выведено: «Моей девочке Вере. Пусть в твоей жизни всегда будет место Прекрасной Даме. 1930 г.»
Это была её книга. Из их домашней библиотеки. Тот самый томик, что стоял на полке в кабинете отца.
Рука задрожала. Она не плакала. Впитывала каждую букву, каждый след времени на пожелтевшей бумаге. Строчки «Ночь, улица, фонарь, аптека…» или «Девушка пела в церковном хоре…» были не просто стихами. Это была весточка из запертой комнаты её детства. Доказательство, что прошлое не стёрто окончательно.
Когда посетитель пришёл вечером, она не сказала ни слова. Но брюнет, бросив взгляд на раскрытую книгу на одеяле, замер на секунду. Ничего не спросил. Просто сел на стул и молча смотрел в окно, пока она читала. В палате стояла тишина, но впервые не казалась враждебной и была наполнена общим, невысказанным знанием. Железный человек подарил ей не книгу, а вернул крупицу её самой. И тот факт, что выбрал для этого Блока, а не сборник одобренных маршей, говорил о том, что он всегда понимал разницу.
Между ними всё ещё война. Но поле боя меняется.
ГЛАВА 33. ВОЗВРАТ В СРЕДУ ПЕРВИЧНОЙ ТРАВМЫ
Веру выписали только через месяц. Она стояла в больничном холле, одетая в простое ситцевое платье, и чувствовала себя голым нервом. Каждый звук, каждый скрип двери заставлял её вздрагивать.
Максим приехал за ней на том же чёрном воронке. Вышел из машины, высокая фигура сразу приковала к себе взгляды немногочисленных прохожих. Он молча взял её тощий саквояж с больничными вещами и открыл перед ней дверцу. Жест был формально-вежливым, но в его глазах читалась та же настороженность, что и в больнице.
Она села в машину, прижавшись к дверце, стараясь занять как можно меньше места. Мужчина сел рядом, от него пахло свежим ветром и кожей. Машина тронулась, и Москва поплыла за окном — зелёная, солнечная, умытая недавним дождём, незнакомая. Девушка не видела её так долго.