Воронов не пытался заговорить. В салоне царило напряжённое безмолвие. Он смотрел вперёд, она — в окно, но чувствовала каждый его взгляд, брошенный на неё украдкой.
Они подъехали к дому. Тот самый подъезд, та самая дверь.
Когда брюнет вставил ключ в замок, у неё перехватило дыхание. Вера вошла первой.
В квартире пахло пылью и одиночеством. Всё было чисто, стояло на своих местах, будто замерло в ожидании. Ничего уже не напоминало о нападении — все привели в порядок. Но в памяти следы того дня проступали яркими, кровавыми пятнами.
Он остановился, поставил её саквояж у стены.
— Садись, отдохни, — голос прозвучал непривычно громко в тишине.
Вера послушно прошла в гостиную и села на краешек дивана, как когда-то в первые дни своего плена. Хозяин квартиры стоял посреди комнаты, будто не зная, что делать дальше. Этот сильный, опасный мужчина, всегда знавший, чего хочет, теперь выглядел растерянным.
— Чаю? — спросил наконец.
Она молча кивнула. Он ушёл на кухню, и послышалось, как гремит посуда, как зажигается примус. Это были обычные, бытовые звуки, но сейчас они казались ей неестественными, неправильными.
Вернулся с двумя стаканами в подстаканниках. Поставил один перед ней. Она взяла его дрожащими руками. Чай был горячим и слишком сладким. Чекист неизменно делал его таким.
Он сел в своё кресло напротив. Они пили чай молча. Стены, казалось, сжимались. Вера ждала. Ждала, когда он сбросит эту маску, когда его пятерня снова вцепится в её волосы и голос зазвучит с привычной жестокостью.
Но осунувшийся брюнет просто сидел, пил свой чай и смотрел на неё. И в его взгляде не было ни злости, ни желания. Было что-то иное — усталое, сложное и непонятное.
— Завтра придёт врач, проверит тебя, — произнёс, прерывая молчание. — И... если что-то будет нужно, скажи.
Она снова кивнула. Сказать ему что-то было выше её сил.
Он допил чай и встал.
— Я буду в кабинете. Ложись спать, если устала.
Максим ушёл, и девушка осталась одна. Сидела на диване, слушая, как за стеной скрипит его кресло, шелестят перевёрнутые страницы. Всё было так, как раньше. И в то же время — совсем не так.
Наутро, проходя мимо кухни, увидела его стоящим у плиты. Он никогда этого не делал, а сейчас молча изучал небольшую кастрюльку, в которой что-то кипело.
— Доктор сказал, нужен белок, — пробурчал, заметив её в дверях. — Мясной бульон. Но ты его не ешь. От магазинного воняет.
Поморщился, словно признаваясь в слабости, и снова уставился на кастрюлю, в которой плавало несколько кусков курицы и моркови. Он делал это сам. Неумело, неохотно, но сам. Потом не произнося ни слова, поставил тарелку перед ней на стол и отошёл к окну, давая возможность есть в одиночестве.
Бульон был жирный и пересоленный. Но Вера съела его весь, до последней капли, чувствуя, как по её щекам текут горячие, противоречивые слёзы. Это не любовь –– ответственность. Холодная, практическая, но ответственность. И для такого человека это значило больше, чем любая страсть.
Прошло несколько дней. Вера существовала в состоянии подвешенной реальности. Воронов оставил её в покое. Не входил в комнату по ночам, не приказывал играть на рояле, не заставлял читать вслух. Его присутствие свелось к редким, осторожным появлениям на кухне, когда она пыталась что-то съесть, и к его взгляду — тяжёлому, неотрывному, полному какого-то немого вопроса.
Максим приносил продукты, ставил на стол и удалялся. Помощница, которую нанял, приходила через день, пугливо шаркая тапками, избегая смотреть девушке в глаза. Квартира стала чистой, но безжизненной, как музей.
Вера чувствовала, как её собственный страх начинает мутировать. Острая, животная паника, которая сжимала горло при каждом его шаге, сменилась глухим, постоянным напряжением. Ловила себя на том, что прислушивается не к угрозе в его движениях, а к их смыслу. Почему он так тихо закрывает дверь? Почему ставит чашку с чаем так, чтобы ручка была повёрнута к ней? Эти мелкие, незначительные детали сводили с ума.
Однажды вечером она вышла в гостиную и застыла на пороге. Взъерошенный брюнет сидел на полу, прислонившись к роялю, его голова была запрокинута назад, а глаза закрыты. В руке он сжимал сложенный лист бумаги. Выглядел не просто уставшим –– разбитым.