Вера сделала невольный шаг назад, и половица скрипнула. Его сомкнутые веки мгновенно открылись. Ни ярости, ни раздражения. Лишь усталая ясность. Он медленно поднялся, разгладил рукой помятый китель.
— Не могла уснуть? — Мужской голос был хриплым от усталости.
Она покачала головой, не в силах вымолвить ни слова.
Максим кивнул и прошёл мимо неё в кабинет, оставив одну в гостиной. На полу, где он сидел, лежал тот самый листок. Любопытство оказалось сильнее страха. Она подошла и подняла его.
Служебная записка.
Сухим, казённым языком в ней сообщалось о завершении дела о нападении на квартиру следователя госбезопасности Воронова. Все участники задержаны. Приговор — ВМН. Расстрел.
Она уронила бумагу, как обожжённая. ВМН –– высшая мера наказания. Он не просто нашёл их, а стёр их с лица земли. Холодные мурашки пробежали по спине. Это была не справедливость. Это месть. Слепая, абсолютная, языческая.
Вера стояла, глядя на закрытую дверь кабинета, и понимала, что между ними ничего не изменилось. Он по-прежнему был хищником. Просто теперь его добычей стали те, кто посягнул на его собственность. А она... она всё так же была в клетке. Просто прутья стали невидимыми, а страж — более опасным, потому что непредсказуемый.
Потрясённая знанием, повернулась и пошла к себе в комнату, чувствуя, как старые стены страха смыкаются вокруг неё с новой силой. Тюремщик уничтожил ради неё людей. Но что он сделает с ней, если она его разочарует?
Понравился накал и тонкая грань между контролем и одержимостью? Если вас зацепили сложные, токсичные отношения, где долг сталкивается с личной манией, добро пожаловать в другую мою историю — «Убить Нельзя Спасти. Долг против одержимости». https://litnet.com/shrt/j6jh
Там вас ждёт свой Воронов — подполковников Громов!
Тот же напряжённый психологический поединок, та же серая мораль и неудобные вопросы. Но если у Воронова выбор между свободой и обладанием, то у Громова — более жёсткий и бескомпромиссный:
Устранить объект своей одержимости... или сохранить ей жизнь?
Он вошел, захлопнул дверь. На этот раз его лицо было другим. Никакой каменной отстраненности. В его темных глазах горел опасный, методичный огонь. Он снял перчатки, бросил их на тумбу у входа. Повесил пальто
— Встань, — сказал он.
Она не двинулась. Сидела, прижав колени к груди, и смотрела на него снизу вверх, как дикий зверек, загнанный в угол.
Он подошел к ней за два шага, наклонился, и его сильная рука впилась ей в волосы. Он поднял ее, не обращая внимания на ее тихий стон, и прижал к стене. Его дыхание пахло морозом и ментолом.
— Я дал тебе время прийти в себя, — прошипел он, и его губы почти коснулись ее уха. — Вижу, не помогло. Значит, нужен другой подход.
Она попыталась вырваться, слабо, почти рефлекторно. Его вторая рука схватила ее за подбородок, заставив смотреть ему в глаза.
— Ты думаешь, это кончилось? — его голос был низким, опасным. — Это только начало. И сегодня ты выберешь, как оно будет. Приятно... или очень больно.
Он отпустил ее подбородок, и его рука опустилась, расстегивая пряжку своего ремня. Звук расстегивающейся ширинки прозвучал в тишине громче выстрела.
— На колени, Кира. Последний раз говорю вежливо.
Она покачала головой, беззвучно шевеля губами: «нет».
— Я не буду выбирать!
ГЛАВА 34. МАНИАКАЛЬНАЯ ГИПЕРБДИТЕЛЬНОСТЬ
Сон не шёл. Он давно стал для Веры не отдыхом, а очередным полем боя, где отступала воля, но не отступал страх. Тело, уставшее от тяжести, цепенело, а сознание металось по узнаваемым лабиринтам кошмаров. В ту ночь её вырвало из забытья иллюзорное ощущение падения. Она резко села на кровати, сердце колотилось где-то в горле. Комната была погружена в темноту.
Дверь была приоткрыта.
Не настежь. Всего на ширину ладони. Щель, как рана в стене, сочилась тусклым светом из кабинета. И сквозь неё, ровно и методично, как капель, доносился планомерный скрип пера.
Он не спал. Сидел там, за своим столом, склонившись над бумагами, которые всегда пахли чужим страхом. И сторожил. Не Веру – её сон. Её кошмары, беззащитность, которую сам же и создал.