Квартира Воронова оказалась в большом казённом доме для сотрудников НКВД. Она поражала своим контрастом: дорогие, но безличные ковры, массивная мебель казённого образца и почти полное отсутствие личных вещей, если не считать книг в строгом порядке на полках.
Хозяин провёл «гостью» по пустым, словно вымершим комнатам, и указал на небольшое помещение без окон, смежное с собственной спальней — бывшую гардеробную или кабинет для прислуги.
— Твоё место. — На полу лежал грубый солдатский коврик. — Отныне ты живёшь здесь. Чтобы я мог в любой момент убедиться, что моё имущество на месте.
Дверь захлопнулась, щелчок замка прозвучал как выстрел. Первые несколько часов она провела, сидя на коврике в полной темноте. Сквозь стену доносились приглушённые звуки: скрип шагов, звон посуды на кухне. Затем в пространство ворвались голоса посторонних людей, раздался шум, тащили явно что-то тяжёлое. После всё стихло, и она услышала сложную, виртуозную музыку, полную мрачной, но не лишённой изящества силы, исходившей от её же рояля. Это была не советская маршевая духотина, а что-то старое, европейское. Бах? Лист? Она не распознала. Сидя в темноте, прислушивалась к музыке и не могла понять, кто он, этот человек, который умел одним движением обречь на смерть, а другим — извлекать из инструмента такую пронзительную, одинокую красоту.
Дверь открылась только вечером. Её надсмотрщик стоял на пороге, освещённый светом из гостиной. — Выходи. Уберись.
Он заставил вымыть полы во всей квартире, критикуя любой недостаточно чистый угол, стоя над ней. Позже указал на рояль.
— Садись. Играй.
Чувствуя себя окончательно осквернённой этим жестом, опустилась за инструмент. Чёрный рояль, последняя связь с прошлой жизнью, теперь стоял в этом страшном месте. Мужчина присел рядом, положив свою тяжёлую руку ей на бедро. Нахальные пальцы медленно двигались вверх, под юбку, пока она тщетно пыталась извлечь мелодию, подавляя рыдания.
— Играй ровнее, — говорил он, а прикосновения становились всё настойчивее. — Или ты хочешь, чтобы твой отец сегодня остался без ужина?
Не доведя дело до конца, убрал руку в самый последний момент, оставив Веру в состоянии унизительного, напряжённого ожидания.
— На сегодня достаточно, — произнёс, поднимаясь со стула. — Возвращайся в свою комнату.
Хозяин импровизированной тюрьмы запер её снова. Теперь она просто была пленницей, вещью, игрушкой. И у неё не осталось своего угла. Отныне её место было в этом чужом доме, на солдатском коврике.
ГЛАВА 5. РИТУАЛ ИНКОРПОРАЦИИ
Прошло три дня, в тёмной комнате без окон, прерываемые лишь его появлением. Он приносил еду — простую, как для слуги: хлеб, похлёбку, чай. Ставил на пол и уходил не оглядываясь. Выпускал всего несколько раз за день в уборную: утром, поздно вечером и один –– днём. Иногда пленница слышала, когда хозяин был дома, звуки рояля — сложные, виртуозные пассажи, полные мрачной силы. Играл он так же, как жил — безжалостно, безупречно, технично, с ледяной страстью.
На четвёртый день он вошёл утром и, не говоря ни слова, бросил на коврик свёрток. Вера развернула содержимое механически. Внутри было простое тёмно-синее платье из дешёвой ткани, бесформенное и длинное, и пара стоптанных туфель. Униформа прислуги... рабыни.
— Надень. Выйди через пять минут.
Когда она появилась в гостиной, Воронов стоял у рояля, держа в руках тонкий кожаный ремень. Оценивающий взгляд медленно обошёл её с ног до головы, и на губах появилось что-то вроде удовлетворения.
— Лучше. Теперь ты выглядишь соответственно своему положению. — Отбросил ремень на рояль. — Сегодня мы начнём твоё настоящее обучение. Подойди.
Она подошла, опустив глаза. Он впился пальцами в её скулы, задрав кверху, заставив смотреть на него.
— Урок: благодарность. Ты должна быть благодарна мне за каждый прожитый день. За каждый глоток воды. За то, что твой отец ещё дышит. Твоё тело, разум, душа — всё это моё. И я буду распоряжаться этим, как считаю нужным.
Мужская кисть скользнула с её лица на шею, затем ниже, на грудь, ощупывая сквозь грубую ткань платья.