— Урок: послушание.
Ты будешь выполнять мои указания мгновенно и без вопросов. Любой твой отказ, любая попытка сопротивления... — Он недоговорил, и пальцы впились в плечо так, что ей едва удалось не вскрикнуть. — ...будет стоить твоему отцу части скудного пайка. Поняла?
— Поняла, — прошептала вполголоса.
— Громче.
— Поняла!
Он ослабил хватку, и она пошатнулась.
— Хорошо. Теперь продемонстрируй свою благодарность. Разденься.
На этот раз в его голосе не было приказа. Была суровая констатация факта. Слова заставили замереть, уставившись на него в ужасе. Они стояли посреди гостиной, залитой утренним светом.
— Я.. я не могу...
— Можешь. — произнёс, не повышая голоса. — Или ты предпочитаешь, чтобы твой отец сегодня провёл ночь в карцере? Без воды? Без тепла? Вспомни, как ты дрожала в темноте. Он будет дрожать так же.
Слёзы потекли по лицу. Вновь очередная унизительная церемония наготы.
— Руки по швам, — мягко сказал он, сосредоточенно разглядывая стройную обнажённую фигуру. — Я хочу видеть, за что сохраняю твоему отцу жизнь.
Подошёл ближе, кончики пальцев провели по тонким ключицам, затем опустились ниже, прошлись по рёбрам, остановились на бёдрах. Это был не жест желания — жест собственника.
— Ложись на пол. На спину, Вера.
Она легла, чувствуя ворс ковра на голой коже. Опасный брюнет встал над ней на коленях, раздвигая её ноги. Не спешил, изучал, словно читая карту её унижения.
— Следующий урок: терпение. — Голос стал тихим, почти ласковым. — Ты научишься терпеть. Боль. Подчинение. Моё прикосновение. Научишься принимать это как должное.
Слова «Ложись на пол». прозвучал как заключение приговора. Последовавшие за этим минуты стали для Веры окончательным посвящением в вещь. Действовал методично, бесстрастно, изучая каждую её судорогу, каждую предательскую слезу. Заставлял смотреть на себя, и в девичьем взгляде, полном ненависти, он, казалось, искал подтверждение собственной власти. Когда ритм сменился яростной разрядкой, Вера поняла: подонок добился своего. Сломил.
И в хищных глазах, всегда таких непроницаемых, увидела тот самый тёмный огонь. Пугающий больше всего — смесь ненависти, одержимости и чего-то ещё, чего нельзя понять.
С последним, сокрушающим толчком он издал низкий стон, и массивное тело сверху на мгновение обмякло. После не откатился, а продолжил лежать на ней, тяжело дыша. Раздавленные крупным торсом лёгкие девушки, напротив, не могли расправиться для полноценного вздоха.
— Ты моя, — прошептал хрипло. — Навсегда. Ничего не сможет этому помешать.
Наконец, поднялся, привычным жестом поправил рубашку, брюки. Посмотрел, как разбитая им жертва судорожно глотает воздух.
Затем подхватил её убогий наряд с пола и швырнул ей. Вид у него снова стал бесстрастным.
Не замечая собственных слёз, она чувствовала, как бесцветная жидкость вытекает из неё.
— Оденься. Наведи порядок. Теперь тебе дозволяется перемещаться по квартире в моё отсутствие, но это не послабление, спроса будет ещё больше. Ужин, все остальные домашние дела отныне твоя ежедневная обязанность.
А вечером... — Проговорил уже спиной к ней, направляясь к выходу. — ...ты исполнишь для меня. Что-нибудь бодрое. Чтобы я видел, что урок благодарности усвоен.
ГЛАВА 6. УПРАВЛЕНИЕ АФФЕКТОМ ТРЕТЬИХ ЛИЦ
Кабинет следователя был идеально стерилен. Ни лишних бумаг, ни пыли на полках. Как и его ум — хищный, выверенный инструмент. Но сегодня в его безупречной системе наметился сбой. Образ дочери подследственного профессора, испуганное, трепетное лицо, всплывало с навязчивой частотой, мешая концентрации.
Из раздумий грубо вывел звонок внутреннего телефона.
— Товарищ майор, прибыл тот... «архивариус». Ждёт в шестом допросном.
— Сейчас буду, — голос Воронова прозвучал ровно, без единой нотки усталости или раздражения.
Младшие оперативники, завидя его в коридоре, инстинктивно выпрямились и отвели взгляд. Он был не просто начальником. Являл собой воплощение системы — неумолимой, карающей, абсолютной. Шептались, что Максим Ильич чует страх за версту, как гончая - дичь.