И это была чистая правда.
В шестом допросном пахло хлоркой и чужим потом, смешанным с запахом оружейной смазки от маузера в кобуре на спинке стула. За столом сидел немолодой, ухоженный мужчина в дорогом, но немарком костюме — «архивариус». Настоящее имя не имело значения. Это был кадровый разведчик противника, резидент сети, которую полгода выкуривали с кровью. Арестант не был испуганным обывателем. Серые и спокойные глаза встретили следователя НКВД с отстранённым любопытством.
Воронов сел напротив, откинулся на спинку стула. Не спеша достал портсигар.
— Итак, — начал он без предисловий, — ваша «библиотека» закрывается. Шеф-повар задержан в Берлине, «официанты» — здесь. Остались лишь старые каталоги. Которые вам и предстоит обновить.
«Архивариус» молчал. Он был готов к пыткам, давлению, унижению. Профессионал.
Воронов выпустил струйку дыма.
— Вам не станут ломать кости. Не будут бить током. Это бессмысленно. С вами будут говорить.
— О чём? — впервые проронил задержанный, глухим, но твёрдым голосом.
— О вашей дочери. Маргарите. — Чекист увидел, как зрачки собеседника на секунду расширились. Едва заметно. Но ему было достаточно. — Ей семнадцать. Талантливая девочка. Мечтает об архитектурном. Сейчас она гостит у тётушки в Риге. Вполне безопасный город. Пока.
Он сделал паузу, давая словам впитаться.
— Мы не тронем её. Предоставим ей стипендию. Лучших педагогов. Она будет учиться в лучшем вузе. Или... — Воронов глянул на кончик своей идеально отчищенной туфли, — ...Рита исчезнет. Не как дочь шпиона. Как статистика. Несчастный случай. Болезнь. Выбор за вами. Но выбирайте сейчас. Моё время дорого.
В кабинете повисла тишина. «Архивариус» смотрел в стол. Все его тренировки, вся подготовка рушились об одну-единственную, незащищённую точку. Отцовскую любовь.
— Вам не нужны каталоги, — тихо ответил. — Вам нужен доступ. К системе.
— Умно, — почти улыбнулся Воронов. — Вижу, мы друг друга поняли.
Майор встал и вышел не оглядываясь. Он знал — дело сделано.
Пальцы, только что державшие портсигар, чуть вибрировали. Не от волнения. От адреналина. От сладкой, пьянящей власти над чужими судьбами. Мысленно уже составлял шифрограмму в Берлин. Это был его наркотик. Единственная настоящая страсть… до настоящего времени.
До вечера с Верой оставалось несколько часов.
ГЛАВА 7. ДЕСТРУКТИВНАЯ РЕКРЕАЦИЯ
Брюнет вошёл в гостиную, не сняв шинели. Холодный воздух с улицы потянулся за ним шлейфом. Вера замерла у рояля.
Медленно подошёл, не глядя в глаза. Пальцы в кожаной перчатке скользнули по её запястью — бегло, почти невесомо, но оставленный след от прикосновения вспыхнул огнём. Склонился к шее, втягивая воздух, словно пытаясь уловить аромат её страха — густой, пряный, знакомый до боли.
— Пахнешь тишиной, — прошептал ей в волосы. — И ожиданием. Это скучно.
Дыхание обожгло. Она не дрогнула, уже научившись замирать, даже когда внутри всё кричало.
Следующие дни слились в череду унизительных ритуалов. Утро начиналось с того, что она должна была явиться в спальню, раздеться и ждать приказа. Иногда он лишь с клиническим интересом осматривал её, заставляя поворачиваться, касаясь следов насилия — и физических, и душевных. Иногда пользовался ею быстро и безэмоционально, словно выполнял гигиеническую процедуру. Но чаще растягивал процесс, наслаждаясь её унижением, заставляя просить — просить остановиться, ослабить хватку.
Однажды вечером, в гостиной указал на рояль.
— Играй, Вера.
Она села, изящные пальцы автоматически легли на клавиши, начали исполнять Шопена. Тот самый ноктюрн, что любила её мать.
— Нет, — резко оборвал. — Не эту буржуазную гниль. А то, что я велел выучить.
Светловолосая пианистка переключилась на бравурный советский марш. Из-под чёрно-белых пластин выходил деревянный ритм. Внутри всё сжималось в комок ненависти и тоски.
Мужчина подошёл сзади, его руки легли на плечи.
— Не так. С чувством. Ты должна играть так, будто веришь в каждую ноту. — Костяшки пальцев вонзились в субтильные плечи. — Или ты не веришь?