Маскировка сводила на минимум риски для него самого. Хорошо подобранная шляпка с вуалью скрывала верхнюю часть лица, размывая знакомый разрез глаз. Ярко подкрашенные по моде губы меняли геометрию рта. Строгое тёмное платье создавало образ, похожий на сотню других женщин из обслуги номенклатуры — изящный, но безликий. Чтобы узнать в ней Веру Зорину, нужно было вглядываться. Да и вряд ли большинство из присутствующих могли знать её лично. И кто станет пристально рассматривать женщину майора Воронова? Это было бы верхом бестактности и самоубийственной глупости.
Он провёл пальцем по вуали, поправляя складку.
— Запомни, — тихо сказал, не глядя на неё. — Ты — моя спутница. Твой голос сегодня принадлежит мне. Твоё лицо — тоже.
Они ехали не просто в театр. В Большом давали новую патриотическую оперу «Тихий Дон», и после премьеры в одном из грандиозных фойе устраивался официальный приём. Это был не светский раут, а смотр лояльности, ритуал в смокингах и парадных мундирах. Воздух был насыщен ароматами парфюма, дорогого табака, пудры и страха, тщательно скрытого под улыбками.
Статный брюнет провёл девушку через толпу. Манеры были безупречно-холодны. Он здоровался за руку, произносил нужные фразы, представлял её просто: «Моя спутница, Вероника». Никто не задавал лишних вопросов. В его мире красивая, молчаливая женщина на руке майора ГБ была таким же атрибутом статуса, как служебная «эмка».
Их пара заняла место за одним из маленьких столиков, где уже сидели несколько человек: пожилой генерал с молодой женой, директор завода, неоперившийся капитан из комендатуры.
Принесли шампанское и канапе. Начались беседы. Говорили о планах, международной обстановке, осторожно шутили. Максим Ильич вставлял реплики — точные, сухие, от которых смеялись чуть громче, чем следовало.
Именно тогда она поймала на себе взгляд.
Молодой капитан смотрел на неё. Не с похабным любопытством, а с открытым, почти наивным восхищением. А потом — с нахмуренным вниманием. Взгляд незнакомца скользнул по её лицу, скрытому вуалью, задержался на руках, бессильно лежавших на коленях, на том, как она инстинктивно отстранилась, когда Воронов поправлял ей складку платья. Это не было праздным разглядыванием. Скорее попытка уловить что-то знакомое сквозь маскировку.
Вера опустила глаза, но было поздно.
Майор не повернул головы. Не изменил выражения. Но рука, лежавшая поверх её на столе, медленно, почти незаметно сжалась. Пальцы превратились в стальные тиски. Кости хрустнули. Она едва сдержала вскрик. Хватка ослабла, но рука оставалась на месте. Его ладонь стала холодной и влажной.
— Улыбнись, — незаметно прошептал ей, пока генерал напротив говорил тост. Голос был шёлковым, но в нём вибрировала сталь. — Или твой отец сегодня будет ночевать не в бараке, а в карцере. С крысами.
Она улыбнулась одними губами. Капитан, увидев это, нахмурился ещё больше и наконец отвернулся.
Оставшуюся часть вечера Воронов был безупречен. Но его шутки стали чуть острее, ядовитее. Он завёл разговор о «легкомыслии», о «ненадёжных элементах», о важности чистоты не только дел, но и помыслов. Всё это звучало как общая болтовня, но каждый слог был отточенным лезвием. Чекист не смотрел на капитана, но всякий жест, смешок был направлен туда, будто метка.
Воздух вокруг их столика сгустился до железа.
В машину он усадил её молча. И также молча сел сам. Шофер наглухо задёрнул стеклянную перегородку.
Пространство в салоне было живым, пульсирующим, наполненным невысказанной яростью.
Мужчина не кричал. Не бил. Сидел, уставившись в тёмное стекло. Но Вера видела: челюсти сжаты так, что выступили бугры на скулах. Большой палец правой руки медленно, с невероятным напряжением тёр указательный, будто стирая с кожи невидимую грязь. Дыхание стало тяжёлым и прерывистым, как у человека, поднимающего непосильный груз.
Майор Воронов не проронил ни слова всю дорогу. Но она понимала, это молчание было плотиной, трещащей по швам — вот-вот хлынет поток.
Едва дверь квартиры закрылась, он повернулся. Суровое лицо потеряло всякую человеческую выраженность. Нездоровый блеск угольных глаз не обещал ничего хорошего.
— Дрянь, — озлобленно выдохнул. Слово было тихим, шипящим.
Бедная Вера отпрянула.
— Я… я ничего…
— Молчать! — Его голос — низкий, хриплый рык. — Я видел. Видел, как он вглядывался. Как пытался понять, что я прячу под вуалью. Думала, он тебя спасёт, эта паршивая дворняга? Думала, увидит в тебе человека?