Изумленно осматриваю диспозицию, дергаюсь, чтоб спрыгнуть, но Сава удерживает:
— Посиди… Пожалуйста…
Это противозаконно… Так просить…
— Ты что? — пытаюсь я его вразумить, неловко ерзая и понимая, что ерзаю опять на чем-то очень твердом, — люди вокруг…
— Никто ничего не увидит, — убеждает Сава и легко прикрывает нас пледом, полностью пряча мои оголившиеся бедра. Плед не особенно большой, но мне хватает, чтоб еще и плечи закрыть.
Сава поудобней расставляет ноги, усаживает меня… Да так и оставляет ладони на талии и бедрах. Горячие. Горячие ладони!
Пытаюсь контролировать дыхание, ставшее слишком громким, а Сава, напряженно глядя мне в глаза, ведет одновременно обеими ладонями… Под футболку, по талии и выше, к кромке белья… И по бедру… И тоже выше!
Дергаюсь снова, зачем-то цепляю пальцами его майку, словно пытаясь удержаться на этом краю.
— Нет… — шепчу сбивчиво и жалко, — нет-нет-нет… Ты что?
— Нет?
Горячее дыхание опаляет мои губы.
— Точно нет?
Пальцы еще чуть выше. Уже совсем-совсем неприлично!
— Прямо-таки нет?
Сладкий, безумно сладкий поцелуй…
И ладонь на моей груди. Уже голой! Когда успел?
Распахиваю в шоке ресницы, но не могу ничего сказать. Сава целует, все напористей и грубей, и в то же время так, что невозможно хотеть это прекратить!
Ощущаю, как пальцы сжимают сосок, аккуратно, не торопясь, но и не останавливаясь ни на мгновение.
Вторая рука уже добралась до трусиков, и в низ живота мне волнами бьет странное, пугающее наслаждение.
— Мокренькая… — бормочет Сава, облизывая мою шею, сладко прикусывает кожу за ушком, и я не выдерживаю, вскрикиваю тихо.
Сава тут же ловит этот вскрик губами, коротко целует, а затем торопливо перемещает ладонь с моей груди и закрывает рот.
Испуганно, растерянно смотрю в его лицо. На нем проплывают блики огней, мерно, ритмично пролетающих за окном, и от этого кажется, что на меня смотрит не человек, а демон-искуситель.
— Тш-ш… Птичка… Не чирикай… — шепчет он, палец скользит по трусикам… И, неожиданно ловко отогнув кромку, по голой коже!
Вздрагиваю, а Саву дергает синхронно со мной. Он коротко втягивает воздух через сомкнутые зубы, застывает на пол секунды… И, наклонившись, жарко прижимается к моим губам. Теперь в его поцелуе нет осторожности, нежности. Ничего нет! Только голод.
И я тоже голодная.
Потому что отвечаю.
Неумело пытаюсь идти навстречу к нему, сплетаться своим языком с его.
Сава рычит возбужденно, пальцы его в таком интимном месте находят какую-то острую точку… И нажимают. Ритмично, в такт движению его бедер и мягкому покачиванию вагона.
Я теряю себя полностью.
Растерянная, безумная, я просто раскрываю рот, впуская еще глубже его гибкий язык, прогибаюсь в пояснице, потираясь ягодицами о твердость, на которой сижу, сжимаю бедра, ловя то самое, то, что прямо вот сейчас, сейчас, сейчас…
Мой вскрик в тишине вагона никому не слышен.
По крайней мере, я на это надеюсь…
Но даже если бы и был слышен, то сейчас мне на это категорически плевать.
Я ловлю волны наслаждения, невозможного, небывалого, никогда ранее не испытываемого.
Я порабощена полностью губами, руками, напором этого безумного парня. И не понимаю даже, в каком мире я сейчас нахожусь.
Но, определенно, в лучшем!
9. Сава. Самое темное время перед рассветом…
— Что это?.. — тихий измученный шепот, дрожащие искусанные губки, блестящие в полумраке вагона огромные испуганные глаза. В них огни отражаются. И мое безумие.
Моим пальцам мокро и горячо.
Она сжимает их, все еще сжимает собой, держит. Не отпускает. Она меня всего держит, блядь…
Влип я, да так, что невозможно отлепиться.
— Это? — улыбаюсь и целую ее в приоткрытые губы, мягко, утешающе, — это — кайф, птичка…
Она медленно моргает, затем длинно всхлипывает.
Невероятные глазищи свои еще шире распахивает, словно осознавая только теперь, что произошло, и дергается всем телом, стремясь вырваться из моих рук.
Но я, естественно, не пускаю.
Применяю силу, удерживая ее на месте. На коленях своих. И на члене, чего уж там. Он, кстати, того и гляди лопнет от напряга. Дико больно, низ живота сводит от недополученного кайфа. Но продолжать не собираюсь, конечно.
Птичка моя, судя по всему, вообще нежный цветочек, и все для нее впервые.
И я ее, само собой, хочу, дико хочу. Так дико, что голова отключается, и даже секс на глазах у всех, прямо в этом гребанном сидячем вагоне, уже не кажется чем-то кринжовым.