47. Оля. Горячее "прости"
— Птичка моя, Олька… — горячий шепот наполняет небольшое помещение сараюшки, и запускает дополнительную волну мурашек по коже.
Здесь у нас света нет, сарайка используется только в дневное время, тут всякие садовые принадлежности стоят, грабли, вилы, лопаты и прочие очень важные в хозяйстве вещи. А для того, чтоб их найти и обратно поставить, свет не требуется. Достаточно открытой двери.
Сейчас дверь закрыта.
И лицо Савы, расцвеченное пробивающимися через щели в самом верху, у потолка, солнечными лучами, невероятно красивое.
Я смотрю, как он наклоняется ко мне, как его глаза горят, безумно, шало, как подрагивают ноздри, как чуть кривятся полные сексуальные губы. И волосы взлохмачены больше обычного.
Сережка в ухе ловит солнечный луч, остро светит мне в глаза.
И отражается в зрачках Савы.
— Ты… Ты уехала, Птичка… Ты меня… Не простила? Да?
— Нет…
— Не простила… Что сделать, чтоб простила? Что?
Я облизываю губы, понимая, что он не так меня услышал, и пытаюсь еще раз:
— Нет… Я… Простила. Наверно.
— Да? — Сава неверяще изучает мое лицо, а затем обхватывает обеими ладонями щеки, жарко дышит в губы, — простила? Почему сбежала?
— Я… Не сбежала… Я… Просто к дедушке… Билеты уже были… И…
Понятно, что я лукавлю.
Конечно, я сбежала.
И он, и я это знаем.
И, наверно, если бы все было так, как я думала, если бы он отпустил меня, просто для того, чтоб подумать самому, чтоб дать возможность мне выдохнуть, то… Все бы закончилось.
Не факт, что я, вернувшись в город, позволила бы себе еще раз подобную слабость.
Но Сава не умеет отпускать то, что принадлежит ему.
Он мне когда-то давно это говорил…
Не врал, выходит.
Приехал, надо же…
Сумасшедший…
— Я думал… — горячий шепот обволакивает, сводит с ума, — думал, что ты меня бросила. А я не хотел в это верить. И поехал. За тобой.
— Сумасшедший…
— На байке, прикинь? У твоего бармена отобрал…
— Боже, Витек живой?
— А что с ним будет? И вообще… — огненные руки скользят по телу уже, спине тепло от нагретой за день деревянной стены сарая. Когда успел прислонить? Когда футболку задрать успел на мне? — Мне не нравится, что ты о нем переживаешь…
Выдох в губы, и я невольно тянусь вперед. Сама. Пытаюсь поймать этот выдох, это огненное дыхание.
Но Сава безжалостен.
Он отклоняется, чуть-чуть, мажет поцелуем скулу, гладит языком шею, о-о-о… Как сладко… Как волшебно…
— А потом… На бла-бла каре… — он снова отклоняется и стягивает рывком через голову футболку. И… Боже… Мы же не так давно виделись… Почему я опять не могу отлепить взгляд от его нереального торса? Словно ослепляет меня.
И мозги напрочь отрубает.
Гипноз, ей-богу, дьявольский его гипноз…
Ничем иным не объяснить, что я не успеваю даже отследить, когда с моей задницы пропадают джинсы, куда летят кроссовки…
Бла-бла кар… Он и бла-бла кар… Сумасшествие… Как вообще живой доехал? С его-то умением влипать в проблемы и покупать подозрительные пирожки на вокзалах? В прошлый раз он добрался целый и невредимый, лишь благодаря мне. А вот у меня самой — не получилось.
Поймал в свои сети, демон бессовестный…
— Птичка моя… Веришь… Я не изменял. Кого хочешь, спроси… Богдаху спроси… Я просто дебил. Бываю. Но я исправлюсь. Сейчас… — меня подхватывают за ягодицы, приподнимают, — на меня смотри, хочу, так хочу, чтоб в глаза…
Я послушная в его руках. Куда только девается вся моя бойкость, умение защищать себя, уверенность? Я — мягкая глина в его объятиях. Нежная, чувствительная к каждому прикосновению, готовая на все, на любое изменение своей формы. Ради него. Для него.
Мне чуть-чуть больно, когда Сава делает первое, самое жесткое, самое безжалостное движение. Опасная ситуация, то, что дедушка может в любой момент зайти, и рядом, в доме, куча родственников, а на улице — море чужих людей, заставляют, несмотря на весь дурман, в который меня погружает Сава, сжиматься судорожно и боязливо.
И Сава, уперев лоб в стену выше, надо мной, шипит сдавленно:
— Пиздец, Птичка… Это будет очень быстро… Очень… Быстро…
А мне долго и не надо.
Ахаю с задушенным слабым писком на каждое его слово, каждое движение, покорно подставляю губы, потому что теперь Сава целует. Глубоко, жадно, бесстыдно проникая языком чуть ли не до горла.
Обнимаю, прижимаюсь, скрещиваю ноги на его талии, стремясь стать еще ближе, еще, еще, еще!
— Блядь… Сараюшка гребаный… — невнятно матерится Сава, а затем с рычанием перехватывает меня одной рукой под бедра, насаживая на себя плотней, так, как мне было надо, как я и хотела! А второй закрывает рот, ускоряясь. — Тихо, тихо, Птичка… Блядь… Услышат…