Анна Викторовна с явным удовольствием манит меня за собой. Мы поднимаемся с дивана.
— Сергей Евгеньевич, прошу прощения, мы на минутку отлучимся, — обращается она к Ветрову-старшему и увлекает меня к лестнице.
Поднявшись на второй этаж, оказываемся в светлом холле. В углу здесь оформлен небольшой зеленый уголок с крупными декоративными растениями в массивных горшках, тут же стоит мягкая мебель вокруг маленького круглого столика. А на стенах развешаны картины.
Завороженно рассматриваю их, мысленно восклицая: “Вау!” Работы интересные и очень-очень красивые. Я не большой знаток в области живописи, но передо мной определенно абстракционизм. Органичный. Завораживающий.
Взгляд прикипает к одной из картин, висящей особняком и отличающейся от остальных внушительным размером полотна. Я подхожу к ней ближе, внимательно и, наверное, слишком долго рассматриваю изображение. Но глаз от него оторвать не могу. Оно захватывает, утягивает с головой. Оно кажется объемным, не двухмерным вовсе. Плавные изгибы мазков, немыслимая глубина. Мрачноватые тона.
— Невероятно... — шепчу с восхищением.
— Спасибо, — тихонько отвечает Анна Викторовна. — Что ты здесь видишь, Полина?
Не задумываюсь ни на секунду, не тушуюсь и не сомневаюсь:
— Тоску. И боль... — произношу, не отрывая от работы взгляда, невольно прижимаю ладони к груди, когда внутри разливается сильное, щемящее чувство.
— Тонко, — выдыхает Анна Викторовна и больше ничего не говорит.
А я не спрашиваю. Ведь понимаю, это что-то очень личное, не терпящее праздного любопытства.
Вдруг позади раздается ненавязчивое покашливание.
— Извините, Анна Викторовна, можно вас на пару слов?
Я оглядываюсь. У лестницы стоит женщина средних лет, заведующая в этом доме кухней.
— Да, конечно, Марина, — мягко отзывается мама Максима. Она подходит к экономке и, о чем-то с ней переговорив, обращается ко мне:
— Полина, я должна отойти. Но ты не спеши, осмотрись, если хочешь.
Я согласно киваю и вскоре остаюсь в холле одна.
Решаю воспользоваться предложением, неторопливо рассматриваю картины, пытаясь прочувствовать и понять настроение каждой из них. Остальные работы совсем не такие печальные. И, обойдя комнату по периметру, вновь замираю у запавшей в душу работы.
Взволнованно рассматриваю ее, изучая каждый штрих, каждый легкий мазок. И уловив боковым зрением движение, непроизвольно вздрагиваю.
Рядом возникает Станислав Сергеевич. Я так увлеклась изучением холста, что не слышала, как он подошел.
Мне сразу становится некомфортно. Его взгляды нельзя назвать дружелюбными, настроен он по отношению ко мне почему-то негативно, что жутко нервирует. Только все эти ощущения еще цветочки. И понимаю я это в тот самый миг, когда Станислав задает жесткий и острый вопрос:
— Что он тебе обещал за твои услуги?
Сохранять спокойствие не удается, часто дышу, раскрасневшись. И в том, что мое лицо сейчас цвета спелого томата, я не сомневаюсь, ведь оно буквально пылает.
— Что? — выдавливаю в ответ.
Ветров удовлетворен моей реакцией, он одаривает меня торжествующей улыбкой и цепким взглядом.
— Ты слышала, — припечатывает хлестко.
Я спешно беру себя в руки. Нельзя все испортить, только не сейчас, когда все уже почти закончилось.
И его... Его это вообще не касается!
— Слышала, — чуть вскидываю подбородок, изображаю равнодушие. — Но не поняла, о чем речь.
— Все ты поняла, — фыркает Ветров, оскалившись. — Так за что ты продалась, Романова? Повышение? Деньги? — он поворачивается, делает шаг навстречу, угрожающе нависает надо мной. — Заплачу вдвое больше, если ты прямо сейчас спустишься и расскажешь Эдуарду Андреевичу, что сын его дурачит.
— Это бред какой-то, — цежу взволнованно. — Я не собираюсь продолжать этот разговор, — резко разворачиваюсь, собираясь уйти.