Остаток утра я помнил очень смутно. Заявись тогда авроры — им пришлось бы убраться, не солоно хлебавши, потому что мы оба были слишком заняты, чтобы отвечать на вопросы. Том разрезал на мне брюки и стащил ботинки, потом умчался наверх за колдомедицинским справочником, велев пока лить на ожог холодную воду. Я сидел, зажимая зубами рукав, чтобы не орать, и старался не смотреть, как на ногах вздуваются жуткие белесые волдыри.
Минут через пять, которые показались мне вечностью, Том вернулся с толстым "Справочником практикующего целителя" и принялся, руководствуясь его инструкциями, залечивать ожог. Должно быть, он делал это не совсем правильно, потому что от заклятий жгло так, что я чуть не рычал от боли и цеплялся за его плечо. Сам потом ужаснулся, какие там остались синяки.
За кухонной дверью подвывали и скреблись собаки. Тому пришлось отвлечься и впустить их, иначе они разбудили бы маму, а было очень важно, чтобы она не знала об ожоге.
Спайк попытался помочь лечению, облизав мне правое колено. Впечатление было такое, словно остатки кожи содрали наждаком. Я ударил его по голове и чуть не разревелся, от жалости то ли к себе, то ли к псу. Тома я был готов прибить. Подумать только, такие мучения из-за того, что ему вздумалось укокошить трех маглов!
К одиннадцати утра, когда мама обычно спускалась вниз, Том уже кое-как залечил самые жуткие волдыри, смазал остальное мазью от ожогов и забинтовал. Потом починил мои брюки и прибрался в кухне. Боль утихла, но не до конца. Меня все еще трясло, как в лихорадке. Я запретил Тому рассказывать маме о случившемся — якобы хотел уберечь ее от волнений. На самом деле мне ужасно хотелось, чтобы она обняла меня и пожалела. Но нельзя было — тогда мама могла бы проговориться на допросе, что я обжегся не в то самое утро, когда Риддл приехал, а позже.
Том помог мне добраться до спальни и лечь, пристроив простыню на спинку кровати, чтобы она не задевала больную ногу. К вечеру должно было стать легче. Одно утешало: если легилимент попробует теперь забраться в мои воспоминания, то едва он «прикоснется» к истории с ожогом, я вышвырну его, как пробку.
И буду иметь на то полное право.
***
Сейчас, вспоминая наши тогдашние метания, я понимаю, насколько несовершенным, детским был наш план защиты и как много было в нем уязвимых мест. Но, так или иначе, на тот момент это было лучшее, на что мы были способны.
К счастью, даже это оказалось лишним. Ни в тот день, ни на следующий, ни через неделю авроры так и не появились. Следствие по делу Морфина Гонта прошло ускоренными темпами — я потом читал о нем в "Пророке". Подследственный свою вину с готовностью признал, а время было военное, и у всех были дела поважнее, так что копать глубоко никто не собирался. В середине августа Гонта приговорили к пожизненному заключению и отправили в Азкабан. О наличии племянника и о том, что племянник побывал у него накануне убийства, так никто и не узнал.
К концу августа я окончательно успокоился и перестал ждать непрошеных визитеров. Даже рискнул обменять деньги Риддлов на галлеоны в Ночном переулке — маленькими порциями, чтобы не привлекать внимания. В холщовой сумке, привезенной Томом, оказалось больше, чем я думал, — около трех тысяч фунтов; а фунт тогда ценился высоко, так что я выручил почти шестьсот галеонов. С учетом того, что мы накопили, торгуя волосом единорога, и еще пары сотен, которые я наиграл в клубе, как раз хватало на выплату основного долга за дом. Оставались еще неуплаченные проценты — почти четыреста галлеонов, — но с ними ростовщик согласился подождать до Рождества.
Рассчитавшись с ним и получив обратно закладную на дом, я почувствовал себя так, словно проснулся от долгого сна. В то лето я вообще был невероятно, безумно счастлив и, казалось, мог летать, не касаясь земли. Уже можно было не опасаться потерять дом, не бояться авроров, не страшиться вообще ничего. За многие годы, прошедшие с тех пор, я всего несколько раз испытывал подобное чувство полноты бытия — словно Felix Felicis проливался с неба золотым дождем.
Мое освобождение от долга — Тому я сказал, что это на выигранные деньги, — мы отпраздновали, изготовив самодельный сидр. Яблок в тот год было так много, что от них ломились ветки. Правда, наколдовать из досок что-то, хоть отдаленно похожее на пресс, удалось только с пятой попытки. Да и технологию освоить оказалось сложно, и мы до хрипоты ссорились насчет того, что и когда добавлять и как долго давать бродить.
Банки с сидром стояли в моей комнате, где воцарился стойкий запах бражки. Одна или две, помнится, взорвались, украсив потолок живописными фестонами яблочной гущи. Терпения ждать, пока процесс закончится, у нас не хватило, так что однажды днем мы унесли одну из банок в сад и там, устроившись среди зарослей акации, пили недобродивший кислый сидр, заедая хлебом. Алкоголь поначалу совсем не чувствовался, но когда банка опустела, выяснилось, что мы оба почему-то не можем встать на ноги. Нам это показалось потрясающе смешным. Мир вокруг забавно расплывался, а землю кто-то заколдовал, чтобы она качалась, не давая сделать и шага.