Так что смотри мне там, без глупостей. И вообще будь поосторожнее, а то ты сильно круто берешь. У тебя и так врагов будет вагон и маленькая тележка, не спеши обзаводиться новыми. Насчет Минни — желаю успеха. Хотя вроде ты пишешь, что у вас с ней все на мази. Пацанам привет, особенно Розье — как он, оклемался чуть-чуть? У нас тут есть пара человек, которые были в одном подразделении с его папашей под Дьеппом, но толком о его судьбе никто не знает, так что и сообщить пока нечего.
Не знаю, когда смогу написать в следующий раз, — на днях нас уже отправляют на фронт. Как смогу, пришлю сову. В общем, держись там. Удачи.
А.Д.".
Ничего нового я в письме не увидел. Разве что раньше не подозревал, что Том настолько доверяет Долохову. Определить собственные чувства я не мог — одновременно и злился, что он посвятил Тони в историю нашей ссоры, и радовался (значит, ему это не так уж безразлично), и был раздражен тем, что меня походя назвали придурком. А вообще Долохов прав — все это так глупо... Война идет, люди гибнут, а мы тут копаемся в своих мелких обидах.
До вечера я был под впечатлением от письма, настолько, что оно крутилось у меня в голове, когда я пытался в библиотеке писать реферат по чарам. Было уже совсем поздно, над столами лишь кое-где горели лампы — даже самые стойкие читатели постепенно расходились. Сложив книги, я уже собирался уходить, как вдруг заметил за дальним столом Тома Риддла.
А перед ним — подшивку газет.
Даже не приглядываясь, я мог бы сказать, что это выпуски примерно за июль. И что текст, который он сейчас читает так внимательно, морща лоб, начинается с чего-то вроде: "Морфин Гонт, 49 лет, проживающий по адресу: Неттли-Хауз, Малый Хэнглтон, Сассекс, арестован по обвинению в убийстве магловской семьи...".
Черт, значит, он опять копается в истории Гонтов! Воспоминания о том, что этот путь он уже однажды проходил, скорее всего, стерлись вместе с историей летнего посещения Малого Хэнглтона.
Нельзя, чтоб он это делал. А то точно влезет, куда не надо, — он же не знает, что все, касающееся Гонтов, для него сейчас смертельно опасно.
Я в три широких шага преодолел разделявшее нас расстояние. Так и есть — в глаза мне бросился заголовок "ЗАДЕРЖАН ПОДОЗРЕВАЕМЫЙ В УБИЙСТВЕ". Я бесцеремонно захлопнул подшивку, так что Том едва успел отдернуть руку.
Он поднял голову и изумленно посмотрел на меня.
— Не лезь в это дело, — сказал я тихо, чувствуя, как меня всего трясет. — Не надо. Я тебе сам расскажу на Рождество. Потерпи. Просто поверь мне и не ищи больше ничего о Гонтах, ладно?
— Ладно, — ответил он, не сводя с меня пристального взгляда.
Я помолчал и неожиданно для себя добавил:
— Дэйвис — стукач. Он доносит на тебя Диппету. Будь осторожен.
— Я знаю, — спокойно ответил Том. — Я просто пока не решил, что с ним делать.
Мы еще с полминуты смотрели друг на друга. Потом он поднялся:
— Ну что, возвращаемся на факультет? А то уже закрывают.
— Давай только сначала покурим где-нибудь в тихом углу.
— Конечно, — согласился он, поставил подшивку на место и перебросил свою сумку через плечо. — Пошли?
Я кивнул. Том посмотрел на меня и вдруг улыбнулся, склонив голову набок и зажмурив один глаз. Я фыркнул и сделал вид, что хочу ударить его в живот, он, смеясь, уклонился.
А потом я забрал свои книги, и мы ушли.
Глава 28
Холода становились все сильнее — первого ноября уже выпал снег, на месяц раньше, чем обычно. Лужайка перед входом в школу напоминала побитую молью шубу, покрытую белыми пятнами там, где черный жесткий мех проели до основания. Просыпаться утром было все труднее, а безвкусная жженая бурда, которую давали за завтраком под видом кофе, ничуть не помогала. Вдобавок у меня кончились сигареты, а до следующего похода в Хогсмид оставалась еще целая неделя. Жизнь казалась мрачной, все раздражало.
Вечером в субботу накануне похода в Хогсмид мы сидели в подсобке кабинета ЗОТИ. С недавних пор Том уходил сюда ночевать. Мне он объяснил, что здесь у него не так болит голова от чужих мыслей — к счастью, красношапочники и гриндилоу не имеют привычки думать. Остальные считали, что Тому просто хочется иметь пускай и не совсем настоящее, зато собственное жилье.
Он где-то задерживался, и мы уже успели отпереть дверь подсобки и растопить печку. Здесь было куда уютнее, чем в нашей просторной спальне. Маленькое окно вздрагивало от порывов ветра, через приоткрытую створку внутрь просачивался холодный воздух. Печка раскалилась так, что к ней нельзя было прикоснуться. Внизу, за железной дверцей, пеклись в золе картофелины. На подоконнике ярко горела лампа под зеленым абажуром, освещая раскладушку, застеленную тонким серым одеялом, аккуратно сложенные полотенце, мыло, зубную щетку, стопку учебников на полу.