— А в жизни? — поинтересовался Том.
— И в жизни, скорее всего, оправдали бы. Разве что у этой Дорин оказалось бы бурное криминальное прошлое. Если она какая-нибудь темная личность... Тогда могли бы и не тратить время на легилимента, раз без него все ясно. Тем более сейчас, в военное время, когда легилиментов не хватает...
Том открыл рот, чтобы еще что-то спросить, но тут Эйвери уронил бутерброд, и тот сочно шлепнулся на пол. Меррифот встряхнулась, словно просыпаясь от сна. Потом решительно встала и закрыла окно.
— Все, больше никаких вопросов! Думаете, я не знаю, зачем вы это затеяли? Чтобы не писать контрольную! Что скрывать, я, конечно, люблю поговорить — но делу время, а потехе час, ребятки... Кстати, Риддл, раз ты так интересуешься ментальной магией, может, напишешь к следующему понедельнику два свитка реферата на эту тему и зачитаешь нам? Литература, правда, в Запретной секции, но я дам тебе допуск.
Том пожал плечами:
— Как скажете, профессор.
— Вот и отлично. А Эйвери тебе поможет... Я, правда, не знаю, как ему это удастся. Он ведь, бедняжечка, так занят, что нет времени даже поесть толком. Приходится жевать на уроках... Но ты уж как-нибудь постараешься, правда, Тимоти? — грозно закончила она.
Эйвери ничего не смог ответить — от постигшего его бедствия он словно окаменел и лишь бестолково открывал и закрывал рот.
Меррифот хлопнула в ладоши.
— А теперь записываем вопросы контрольной! И быстро — у нас мало времени.
В наступившей тишине, нарушаемой только шелестом пергамента и скрипом перьев, послышался обреченный голос Эйвери:
— Ну почему всегда я?
Глава 19
В конце декабря Риддл спросил, можно ли ему приехать ко мне на рождественские каникулы. Я только обрадовался — будет веселее. Правда, я не ожидал, что зрелище полупустого дома так его поразит. Сам я уже привык и с трудом вспоминал, что когда-то все было иначе, а вот Том помнил наше жилище совсем другим. Мне даже показалось, будто он пожалел, что напросился в гости.
Мама заперла на зиму левое крыло и бывшую оранжерею, чтобы не тратиться на отопление. Большая часть нашей жизни проходила в кухне. Здесь было всегда тепло, да и вообще кухня мне нравилась — пока отец был жив, мне запрещали туда ходить, так что помещения для прислуги по-прежнему оставались слегка таинственным и притягательным местом.
В старинных кухонных шкафах темного дерева посуды почти не осталось — всю распродали. Ее место заняли банки с вареньем. На стенах, выложенных кафельными плитками с бело-синим голландским рисунком, мама развесила косы из лука, связки сушеных грибов и пучки трав. В углу стоял большой ящик с яблоками, пересыпанными песком для сохранности, а под стульями вольготно расположились тыквы. Лабораторию наверху тоже заперли на зиму, так что мама разделила плиту тонкой белой чертой на две части — для готовки и для зелий, — и это деление соблюдалось с почти религиозной скрупулезностью. Точно так же была поделена посуда. Когда на второй день после нашего приезда мама обнаружила, что я посмел нарезать лук на доске для ингредиентов, она впала в такой ужас, будто я совершил святотатство.
Мама долго извинялась перед Риддлом.
— Том, мне так жаль, что мы не можем принять тебя как следует. Видишь, что с нами сталось? Потому-то здесь почти никто не бывает. Мне стыдно, я не хочу, чтобы кто-нибудь видел, как мы опустились...
Потом она слегка успокоилась и подрядила нас делать елочные украшения — клеить бумажные корзинки, вырезать из салфеток узоры на окна и красить золотой и серебряной краской скорлупки от орехов.
На следующий день Том с раннего утра куда-то ушел. Я уже успел сходить в лес и вынуть попавшихся в силки зайцев, притащить и установить елку — а его все не было. Вернулся он только к обеду, когда за окном уже начинало смеркаться — все-таки конец декабря. Принес чай, фунт сахара, немного муки и свиного жира для пудинга.
— Ты где все это взял? — восхитился я.
— В Хейбридже. Два часа болтал с продавщицей в кооперативном обществе, пока она не согласилась принять мои лондонские карточки. Жир купил у какой-то тетки на рынке.
— А деньги откуда?
Том чуть помедлил с ответом.
— Мне прислали. Потом расскажу.
Мама обрадовалась подаркам, хотя долго сокрушалась, что Том не должен был так на нас тратиться. Вечером позвала нас размешивать пудинг и, как полагается, загадывать желание. Я украдкой стащил из мисочки сушеную сливу и подумал, что у меня нет никаких желаний, кроме одного — чтобы Рождество тянулось подольше. Отправляться играть после почти полугодового перерыва было ужасно тяжело.