Я ежился от холода — босиком-то на кафельном полу, — когда вдруг услышал странный запах, словно от сильно нагретого камня. Обернувшись, увидел, как в открытое окно влетает маленькая шаровая молния. Она медленно, будто в толще воды, двигалась над очередью детей, то дергаясь вперед, то замирая подолгу на месте. От нее шли искры, пахло озоном и опасностью.
"Не двигайтесь!" — выкрикнул врач. У мальчишки рядом со мной зубы стучали от страха, а мне совсем не было жутко. Я сам не понимал, почему, но был совершенно уверен, что молния как-то связана с сараем во дворе. Что тем, кто с ней соприкоснулся, — прямой путь туда. Однако это не пугало. Наоборот, я был необыкновенно счастлив. Я знал, что уйду из приюта. Даже если этот путь лежит через сарай. Потому что это тоже — выход. А молния каким-то неведомым образом проведет меня через...
Через что?
Я протянул руку, и огненный шарик коснулся моей ладони. Я успел подумать: как странно, он совсем холодный. А дальше уже ничего не было, потому что молния разрядилась, залив все вокруг ослепительным светом. Он поглотил меня, я растворился в нем, и это было невозможно хорошо, и в мире не было ничего лучше...
Спасибо, сказал я кому-то в слепящем свете. Спасибо. Спасибо.
И проснулся от того, что Том дергал меня за руку.
— Да что ты заладил — спасибо, спасибо?! Поднимайся, ехать пора.
Было почти девять, до Хогвартс-экспресса оставалось два часа.
Том ушел, а я еще лежал минут десять, закрыв глаза. Вставать не хотелось. Хотелось как можно лучше запомнить эти два ощущения, которые почему-то казались мне необыкновенно важными.
Слепящий свет под веками. И молния в моей ладони.
Глава 21
Cказать, что мне было плохо в первые недели две после возвращения в Хогвартс, — значит ничего не сказать. Будто сплошная черная вода вокруг, и я тону в этой воде. Я не помню, как отбивался от попыток старосты, Мэтью Бэгнолда, отправить меня в лазарет, как убеждал его, что моя "простуда" сама пройдет. Не помню ни занятий, ни домашних заданий, ни лиц, ни разговоров. Единственным моим желанием тогда было как можно быстрее отделаться от всех, отбыть уроки, вернуться на факультет — и спать. Я ничего не чувствовал, кроме страшной усталости. Разговаривать с кем-либо было мучительно; каждое обращенное ко мне слово ощущалось, как ожог или порез.
Зато во сне было хорошо. Кошмары меня больше не мучили. Наоборот, снилось почти всегда одно и то же. Берег моря, песчаные замки, которые кто-то строит, а потом разрушает. Медленно закрывающиеся перламутровые раковины. Жемчужно-серые туннели.
Мне не понадобилось много времени, чтобы понять, что означают эти сны, и однажды, проснувшись ночью, я вдруг с непривычной четкостью подумал, что это, должно быть, не самый плохой выход. Сдохнуть — и все. Очень просто.
Ночь — не лучшее время, чтобы думать, поскольку человек все же дневное существо, и в темное время суток мозги у него слегка "набекрень". Как ни странно, несмотря на мою привычку покерного игрока жить по ночам, — а может быть, как раз поэтому, — я уже тогда знал, что ночью нельзя принимать серьезные решения. Но когда мысль никуда не делась и на следующий день, я расслабился и принял ее как дело решенное.
С этого момента я уже не сидел с мрачным видом на уроках, не срывался на однокурсников. Стал смеяться и вести себя так, словно ко мне вернулась надежда. Никто не знал, что всем этим я был обязан жемчужно-серому туннелю, с которым уже так сжился, что считал его лучшим другом. Туннель отделял меня от мира. Он вел куда-то далеко-далеко, где меня не будет, где прилив смоет меня, словно башенку из песка, и наконец наступит покой.
Существует обывательское представление, что, мол, "грань переступают" только эгоисты и истерички, не думающие о своих близких. На самом деле это совершенно не так. Я помнил о маме, но был уже в таком состоянии, когда мне стало все равно. Мои проблемы казались неразрешимыми, помощи ждать было неоткуда — а если меня не будет, маму, по крайней мере, никто не тронет. Да, она потеряет дом, но всегда сможет переехать к тете Мирабел. Зато ее не навестит никто из Ночного. Краем сознания я понимал, что маме в этой ситуации не будет никакого дела до дома, что удар может оказаться для нее разрушительным — но все равно ничего не мог поделать. Я слишком устал, чтобы что-то чувствовать, я уже сделал шаг в серый туннель, и мне хотелось только свернуться калачиком на его теплом полу — и спать.
Больше всего времени ушло на то, чтобы придумать, как сделать случившееся похожим на несчастный случай. Мне казалось, что так маме будет легче. Меня притягивала Астрономическая башня, и однажды я подумал, что проще всего будет сбросить оттуда телескоп, а потом прыгнуть самому, чтобы казалось, будто я его уронил и слишком сильно наклонился через парапет, пытаясь призвать обратно с помощью Accio. Потерял равновесие, вот и все.