Оставался, конечно, риск, что сработает стихийная магия, но тут уж ничего нельзя было сделать. Если бы я играл в квиддич и у меня была своя метла, можно было бы набрать большую высоту и прыгнуть оттуда, чтоб наверняка. Но метлы у меня не было, а на школьной можно было подняться разве что на сорок-пятьдесят футов.
Чтобы отсечь себе путь к отступлению, я напросился на дополнительные занятия по астрономии — так можно было получить разрешение ходить на башню по ночам во внеурочное время. Главное было не струсить в решающий момент. Впрочем, это не должно быть страшно. Не страшнее, чем прыгнуть вниз с высокого обрывистого берега Дервента.
***
Том в это время доставал меня, пожалуй, больше всех. Он вбил себе в голову, что хочет научиться легилименции и окклюменции. Натащил кучу книг из Запретной секции, но читал их только в спальне, чтоб не демонстрировать свой интерес перед всем факультетом. Официально в Хогвартсе легилименцию никогда не преподавали. На этот счет были строгие министерские правила — изучать ментальную магию можно только в высших учебных заведениях или на специальных курсах, а потом нужно обязательно получить лицензию и зарегистрироваться. А то, что в качестве партнера Риддл выбрал меня, тоже было, в общем, неудивительно — я и так знал о нем то, что Том предпочел бы держать в тайне.
Я не хотел с ним заниматься. Я хотел, чтоб от меня все отстали. Я боялся, что он увидит у меня в голове намерение совершить самоубийство. Потом все же решил попробовать — в конце концов, как я уяснил из пособия для начинающих, "увидеть" в сознании другого человека планы и замыслы куда сложнее, чем уже свершившиеся события.
Для занятий нам приходилось прятаться — выбирать время, когда в спальне никого не было, искать пустые классы, стараться, чтоб не застукали другие ученики, преподаватели или привидения. Сразу же выяснилось, что просто все только в теории: взмахнул палочкой, сказал: "Legilimens" — и пожалуйста, лови волну. У нас же поначалу выходило меньше, чем ничего. Мы таращились друг на друга, словно играли в гляделки, но, кроме головной боли и рези в глазах, ничего не получалось. Том стал злиться — он всегда злился, когда ему что-то не удавалось. А я хотел, чтоб он отстал от меня, но это было невозможно, Том прицепился, словно клещ.
Однажды мы укрылись для занятий легилименцией в каморке Прингла под лестницей первого этажа. Там было полутемно, только через щели в двери падали полосы света из холла. Вокруг громоздились швабры, поставленные одно на другое ведра, ящики с брусками мыла и побелкой, а за дверью носились, поднимая страшный гвалт, первокурсники — шла большая перемена. Я пытался уйти, потому что обещанные Томом "каких-нибудь десять минут" давно прошли, а мне хотелось успеть на обед. Но в этот раз Риддл перешел уже все пределы. Он просто блокировал мои попытки выйти. Отбрасывал от двери, как котенка.
— Нет! Я сказал — нет! Ты выйдешь отсюда, когда тебе удастся легилименция, или никак!
Я не мог говорить. Я так устал, что каждое слово давалось страшным трудом. Да что ему от меня надо? Пускай найдет себе другую подопытную крысу! Попытался врезать ему кулаком в лицо, раз, другой, третий, но эта сволочь, смеясь, уклонялась, и плевать ему было, что вокруг с грохотом падают швабры — все равно за гвалтом из коридора ничего не было слышно.
Я хотел только одного — чтоб он сдох. Если б мог, я бы убил его. Наверное, так матери, измученные бессонными ночами, душат младенца подушкой, чтобы потом, наконец, лечь на пол рядом с кроваткой и спать, спать, спать. Но Том был сильнее меня и опытнее в драках, и я не мог не то что задушить его, а даже просто как следует толкнуть.
Вот тогда-то, дойдя до крайней степени отчаяния, я поднял палочку и сказал: "Legilimens"...
Кто ищет, тот найдет.
Класс с поцарапанными партами, оглушительные вопли детей. Кто-то переворачивает над партой чернильницу и убегает, а блестящее, словно живое, пятно чернил растекается по книге. Усатый человек в магловском пиджаке орет: "Риддл, ты испортил учебник, после уроков зайдешь к директору!". Хихикающие мальчишки на задней парте, записка — "Так тебе и надо, приютское дерьмо". Ослепительно яркое солнце, бьющее в незанавешенное окно директорского кабинета. Если смотреть в окно, видно, как девчонки внизу играют в классики, нарисованные мелом на брусчатке школьного двора. За спиной взвизгивает выдвигаемый ящик стола, директор на минуту замирает над ним в сомнениях — выбрать линейку или узкий кожаный ремень. Внизу, во дворе, один из давешних обидчиков выходит на крыльцо. Потом "картинка" странно дергается, будто прыгает. Мальчишка внизу спотыкается, хватается за перила в поисках опоры — и падает вниз головой, так быстро, что его приятель застывает с разинутым ртом. Звук падения, словно кто-то рассыпал горох. Девчонки прекращают игру и пялятся, а мальчишка поднимается, шатаясь, как пьяный, проходит пару шагов, и его выворачивает на брусчатку. "Картинка" плывет и смазывается окончательно. Штукатурка на подоконнике вся в трещинах, а у директора пальцы в мелу...