— Что? — Долохов обернулся, все еще ухмыляясь.
— Иди сюда...
Флинт изумленно моргал, наблюдая за священнодействиями Тома, Розье прищурился, Нотт хотел было что-то спросить, но не решился. Один только Эйвери, кажется, не задавался вопросами, с вожделением глядя на пирог.
А Том уже успел разломать его на семь примерно равных частей и теперь, обмакнув каждую в вино, принялся раздавать всем по кругу. "Прикольно придумано", — одобрил Нотт, принимая свою часть. Один только Долохов посмотрел как-то странно, хмыкнул и сказал:
— Ой, Томми, Томми...
Но кусок пирога взял.
А я даже немного протрезвел. Обычная подростковая игра в эту минуту превратилась в нечто большее. Мы разделили хлеб и вино, как будто заключили незримый союз. Никто из нас не знал, что он значит и что нам принесет — но было тревожно и весело одновременно. Розье слизывал вино с пальцев, Нотт был торжественно-серьезен, а Том...
А Том Риддл, раздав нам пирог, опять отодвинулся в тень и принялся выкладывать из лепестков боярышника сложный и непонятный узор.
Глава 23
На следующее утро после Вальпургиевой ночи у нас жутко болела голова. Жиденький чай за завтраком совершенно не помогал.
После завтрака Долохов перехватил Диппета и протянул ему свиток пергамента с письменной просьбой об отчислении. Диппет сначала недоумевающе посмотрел на него, потом позвал Слагхорна. Когда мы уходили на урок, эти трое все еще стояли у преподавательского стола. Судя по жестикуляции, директор и декан пытались переубедить Долохова, но тот не желал ничего слушать.
Позже я проходил по коридору и увидел его в окно. Закинув на плечо рюкзак со скудными пожитками, Тони легкой походкой шел по дорожке к школьным воротам. Прингл отпер замок, толкнул тяжелую кованую створку. Не знаю, сказал ли он что-нибудь на прощание. Во всяком случае, Долохов даже не обернулся, чтоб посмотреть на Хогвартс.
А наша жизнь шла дальше своим чередом. Приближались экзамены, к которым я безуспешно пытался готовиться. Вдобавок у Тома наконец стала получаться легилименция, да еще как! После множества неудач он все же сумел прорваться в мои воспоминания — жуткое чувство, будто тебя пропахали, как плугом, и выворотили на поверхность даже то, о чем ты сам не подозревал.
С этого момента Том продвигался вперед семимильными шагами. В будущем ему предстояло стать сильнейшим легилиментом Британии — при том что, как это ни странно, он никогда не был хорошим окклюментом. Должно быть, это в порядке вещей. Точно так же в животном мире одни виды специализируются на защите, а другие — на нападении.
Впрочем, не так много находилось людей, желающих проникнуть в мысли Тома Риддла... Но тогда мне еще приходилось это делать — по его же просьбе, — и я знал, что Том плохо сопротивляется. Обычно он предпочитал в качестве способа защиты не окклюменцию, а встречную легилименцию или же прятал одни воспоминания под другими, "заваливая" меня массой не относящихся к делу деталей, разобраться в которых было просто невозможно.
У самого Тома способности к легилименции были не просто большие, а еще и довольно странные. Обычному легилименту нужно сосредоточиться и приложить усилия, чтобы вторгнуться в сознание другого человека. Том же очень скоро начал "слышать" чужие мысли. Он никогда не мог толком объяснить, как это происходит, — по его словам, это напоминало обрывки картинок и голосов, перемежающиеся шумом. Будто ты слушаешь радио, но прием очень плохой, да еще и помехи забивают эфир. Зато так легче было оценить других людей и при необходимости заняться их "считыванием" всерьез или же приблизить к себе. Именно так в нашу компанию вошла Эйлин Принц, которая до того держалась в стороне. На вопрос, зачем она нужна, Риддл коротко ответил: "Интересно думает".
Но у всего есть оборотные стороны. Поначалу, когда "приемник" только заработал, Том не мог находиться в комнате, где было больше трех человек, — он говорил, что слышит вокруг беспрерывный шум множества голосов, от которого болит голова и можно сойти с ума. Потом, пользуясь тем, что Слагхорн дал ему круглосуточный доступ в свою лабораторию, он принялся тайком экспериментировать с зельями, подбирая такие, которые в качестве побочного действия подавляли бы способности к легилименции. Дело шло с переменным успехом — несколько раз он сильно отравился.
Я по-прежнему играл роль лабораторного животного, хотя порядком устал от этого. Особенно когда Том принялся за совсем уж непонятные штуки — например, просил меня подробно рассказать, что я делал с такого-то часа по такой-то, а потом показывал ранее сделанные моей рукой записи, где говорилось совершенно другое. Так он тренировался в создании наведенных воспоминаний. А я боялся, что однажды он что-то напутает, и я свихнусь.