— Ты не говорил, зачем приехал сюда, — начала я, остановившись, чтобы сделать глоток вина. — Ты сказал, что не был здесь целую вечность, а на аукционе сказал что-то о семейных делах.
— Ты начала с трудного вопроса, — усмехнулся он и посмотрел на меня. — Отец заболел, а мне надоели мольбы мамы и брата приехать навестить его.
— Он умирает?
Уоррен кивнул.
— Рак костного мозга.
— Сожалею, — сказала я и опустила свою ладонь на его руку. — Когда ты в последний раз видел его?
— В шестнадцать. Тогда они всей семьей приезжали в Европу.
Я уставилась на него. С помощью Гугла я выяснила, что Уоррену тридцать один год.
— Когда ты в последний раз приезжал сюда?
Он наклонил голову и немного нахмурился, явно задумавшись. Я подавила желание разгладить морщинки на его лбу.
— Эм... в двадцать или двадцать один, когда подписал первый контракт.
— Серьезно? — я продолжала на него таращиться. Я и представить себе не могла, что уеду из Нью-Йорка надолго и даже не обернусь назад. — А как же твои брат и племянник?
— Они часто приезжают в гости. Честно говоря, у меня сейчас самый длинный отпуск за последние десять лет, а это говорит о многом, учитывая, что это не совсем отпуск.
— Да ты и правда живешь футболом, — тихо вынесла вердикт я.
— Ты даже не представляешь.
Я взяла свой бокал и погрузилась в его объятия, наклонив свое лицо так, чтобы было удобно на него смотреть.
— Расскажешь поподробнее?
Он глубоко вдохнул и медленно выдохнул, прежде чем окинуть меня унылым взглядом, из-за которого он стал выглядеть старше и печальнее.
— Я уехал в четырнадцать. Отец основал компанию, которая, как и предполагалось, стремительно набрала обороты и стала успешной. К моему окончанию школы, он ожидал, что я вернусь. Наверное, он считал, что футбол – просто этап моей жизни. Когда же я не вернулся домой и не занялся семейным бизнесом, он списал меня со счетов. Отказался от встреч со мной и не отвечал на звонки... — Уоррен пожал плечами.
— Ты злишься из-за этого? — спросила я.
— Уже нет.
— Грустишь?
Уоррен криво усмехнулся.
— Мне потом выставят счет?
Я рассмеялась.
— Нет, это бесплатная консультация.
Он притянул меня ближе, поцеловал в макушку и опустил на нее подбородок.
— Думаю, что да.
Я знала, что так оно и есть, но никак не ожидала, что он это признает. У меня недели уходили с некоторыми детьми, прежде чем они, наконец, открывали свои эмоции. Ирония в том, что все это время я говорила, что у нас с Уорреном не было ничего общего, но нет. Только вот то, что нас объединяло, я бы не пожелала никому. Зато это стало ключом к тому, что я решила ему открыться, что я делала крайне редко. Это, кстати, неправильно, поэтому эту ошибку я решила исправить. Мы так крепко несем бремя наших историй, что задыхаемся. Как правило, человек рядом с нами страдает от того же молчания, что и мы. Конечно, проще сказать, чем сделать. Мне легче проповедовать эту теорию подросткам в Уинзоре, чем выпустить горечь наружу, но я все равно собиралась это сделать, потому что подсознательно доверяла Уоррену.
— Если тебе от этого станет легче, то моего отца арестовали десять лет назад, и он лишил меня, сестру и брата права на посещение. Только мама может приходить к нему, — рассказала я, смотря на темное офисное здание рядом с нами. Нас накрыла странная, но уютная тишина.
— Возможно, он стыдится того, что ты его там увидишь, — прошептал Уоррен в мои волосы.
— Возможно.
— Ты сердишься на него?
— Да.
— Как думаешь, простишь его?
— Да.
Уоррен чуть отдалился, чтобы встретиться со мной глазами.
— Вот так просто? Просто «да»?
— Вот так просто, — улыбнулась я.
— Почему?
— Мы же все равно семья, верно? Именно поэтому мы прощаем то, что не простили бы никому другому. Даже если нас обваляют в грязи и растопчут, мы все равно найдем в себе силы простить друг друга.
Я понимала, что мое желание простить его, должно быть, звучать безумно для постороннего, но мой гнев давно сменился печалью. Нет, я, конечно, злилась время от времени и была уверена, что еще одна волна гнева накроет меня при нашей встрече. Но все, что я сейчас чувствовала, – это грусть за потерянное временя, тоску по тому, как папа внимательно меня слушал, словно ничто другое не имело значения. В минуты особой печали я обхватывала себя руками и представляла, что меня обнимают его руки. У папы всегда были самые лучшие объятия. Я выдохнула, вспомнив их.