Это решение было типичным для этого великодушного, экстравагантного, расточительного принца, который и сам никогда не получал отказа, и других мог осыпать неожиданными милостями.
Орн, однако, не был такому повороту событий рад. Он чувствовал, что сгоряча угодил в ловушку.
Ему следовало предвидеть, что регент, знавший о бедности его графства, может поинтересоваться происхождением этого миллиона, ему следовало также предвидеть, что, дав лживый ответ на вопрос регента, он попал в болото дальнейшей лжи, из которого трудно было выбраться, не уронив своего достоинства.
С радостью отказался бы он теперь от этого миллиона, лишь бы спасти свою честь.
Безмолвный, бледный, покрытый каплями пота, стекавшими из под парика, он стоял перед регентом и Дюбуа, которые насмешливо улыбались.
— Надеюсь, — сказал Его Высочество, — что это вас удовлетворит и не потребуется беспокоить господина Ла? — и, обращаясь к Дюбуа, добавил: — Распорядитесь, аббат, чтобы Бернара завтра же допросили об этом.
В отчаянии Орн совершил следующую ошибку:
— Вероятно, это не будет иметь смысла. Бернар станет все отрицать.
Аббат ахнул:
— Отрицать! Он, по-вашему, станет отрицать, что дал вам миллион? Зачем ему это надо? И потом мы же об этом уже знаем.
Усмешка скользнула по его лицу, прежде чем он ответил на свой же вопрос:
— Поймите, господин граф, что у нас имеются все бумаги Бернара. И там мы встретили запись о вашем долге. Возможно, вы просто не подумали об этом.
— У вас имеются… — Орн по инерции начал фразу и запнулся. — То есть я… Не важно…
— Вы, возможно, хотели спросить, что было в записке? Она зашифрована. Но речь о залоге в ней не шла.
Регент посмотрел на аббата:
— Как вы можете это утверждать, не сказав, о чем в ней шла речь?
Дюбуа снова потер свои руки, что показалось Орну отвратительным жестом.
— Я готов сказать об этом, Ваше Высочество, хотя содержание записки может показаться абсурдным, и господин граф, без сомнения, станет все отрицать. В нем говорилось о — как это лучше назвать? — плате за услуги, которые Бернар или получил или собирался получить от графа.
— Невероятно, — сказал регент. — О каких же услугах идет речь?
Его взгляд переходил с аббата на графа.
— Было обнаружено несколько случаев, — уклончиво произнес аббат, — когда крупные суммы денег платились разными maltotiers [48] влиятельным при дворе людям для, скажем так, протекции.
— Вы, кажется, говорите об обыкновенных взятках, — с гневом заговорил регент. — Но вы же не хотите сказать, что господин граф… — он пристально посмотрел на Орна. — Почему вы молчите? Неужели вы признаете эти обвинения?
Граф был загнан в угол, дальнейшие уловки могли только ухудшить его положение. Он стоял, ссутулившись, на бледном его лице было написано отчаяние.
— До определенной степени, — сказал он с мрачным вызовом и заговорил.
В начале его рассказа регент пытался еще войти в его положение, но в конце он воскликнул:
— Бог мой! — и встал, переполняемый эмоциями. — Да неужели же такое возможно/
Стараясь не смотреть регенту в глаза, Орн развел руки и со вздохом опустил. Это был жест отчаяния.
— Я… Я сильно нуждался, — пробормотал он.
— Так сильно, что вы, дворянин, взяли взятку у вороватого еврея. И как же вы ее отработали? Я что-то не помню, чтобы вы за кого-то заступались.
— Я… Я не настолько потерял совесть.
— Не настолько потеряли совесть! Каково! Вы настолько потеряли совесть, чтобы прийти сюда с жалобой на то, что у вас украли миллион, который вы получили путем гнусного обмана. Вы настолько потеряли совесть, что пытались обмануть меня…
— Монсеньер! — это был крик отчаяния и ярости.
Но, обычно отходчивый, на этот раз регент был неумолим.
— Я слишком сильно выразился? А как люди чести должны назвать это?
И, не ожидая, ответа он продолжал.
— Я и до этого знал, что вы не очень щепетильны в таких вопросах. Не раз я помогал вам выпутываться из ситуаций, угрожавших вашей чести, щадя ваше происхождение. Но сегодня вы врали, как лакей. Этого я не прощу. Мне за вас было стыдно. Вот так.
Он вздохнул. Не свойственная его доброй натуре строгость, видимо, начала утомлять его.