Теперь выбор стоял передо мной с пугающей, кристальной ясностью.
Вариант первый: бежать. Сегодня же. Оставить на столе у секретаря заявление об уходе «по семейным обстоятельствам». Собрать вещи в чемодан, стереть его номер, если он вдруг был бы у меня, и исчезнуть. Сохранить карьеру в другом месте, самоуважение, рассудок. Но при этом признать, что он сломал мою волю. И навсегда носить в себе этот яд — вопрос «а что, если бы я осталась?». И память о его голосе, произносящем «никогда».
Вариант же второй был - остаться. Запустить чудовищный спектакль. Каждое утро встречать его в спортзале как коллегу, как капризную звезду. Смотреть в глаза тренеру, зная, что твое тело еще помнит вес его главного игрока. Ждать, как он будет «доказывать». Жить на пороховой бочке, где одна случайная фраза, один слишком долгий взгляд — и все рухнет. Рискнуть всем ради чего? Ради этой странной, извращенной связи, возникшей на стыке ненависти и страсти? Ради возможности снова услышать этот голос, лишенный всякой бравады?
Я подошла к окну, обхватив себя за плечи. Город внизу заливало холодное утреннее солнце. Где-то там сверкал купол спорткомплекса — храм его мира, его правил. Мира, в который я так жаждала попасть, а теперь боялась в нем застрять.
Я поднесла ладонь к лицу. Кожа пахла им — соленым потом, дорогим мылом и чем-то неуловимо индивидуальным. Под грудью саднило, где его зубы оставили красный след. А в ушах, поверх гула города, настойчиво звучал его шепот, обжигающий своей неожиданной, пугающей искренностью: «Никогда не сделаю ничего, что заставит тебя уйти.»
Решение не приходило. Липкий страх сковывал горло, а внизу живота тлел предательский огонек — дикий, иррациональный, жаждущий поверить этому «никогда».
Глава 10
Прошло две недели. Четырнадцать дней, которые перевернули с ног на голову не только жизнь команды, но и всю мою внутреннюю вселенную.
Первые несколько суток я металась в панике, каждое утро просыпаясь с одной мыслью: «Сегодня я уволюсь». Я открывала почту, смотрела на чистый лист, и пальцы замирали над клавишами. А потом раздавался звук — гулкий удар мяча о паркет из-за стенки, его командирский окрик, или просто скрип открывающейся двери в коридоре, и все мои решимость таяла, как снег под дыханием.
Я не могла уйти. Не потому что боялась, а потому что была прикована к этому месту невидимой, стальной цепью.
Изменения в Артёме заметили все, и это стало для меня одновременно и спасением, и новой ловушкой. Он — Артём Петров, легенда комплекса, баловень судьбы и сексуальрый кошмар для любой девушки — вдруг стал… примерным. Словно подменили человека. На утренних планёрках он больше не сидел, развалившись на стуле и строча что-то в телефоне, а внимательно слушал Владимира Сергеевича, задавая редкие, но точные вопросы по тактике. Мои расписания тренировок и графики выездов он изучал не с привычной снисходительной усмешкой, а с деловой сосредоточенностью, указывая карандашом на возможные накладки.
Он перестал быть центром шумной, пахнущей потом и бравадой тусовки после игр. Теперь он первым шёл в душ, а потом либо оставался в зале с мячом, либо уходил один, отмахиваясь от приглашений «просто выпить пива». Исчезли и девушки. Тот самый, звенящий в воздухе флёр его доступности и непостоянства, рассеялся. Теперь от него веяло холодной, почти монашеской целеустремлённостью.
Команда поначалу недоумевала.
— Капитан, ты что, заболел? — подкалывал самый молодой, Сашка. Артём в ответ лишь хмурил брови и бросал коротко:
—Делом займись.
Владимир Сергеевич однажды положил ему руку на плечо и сказал при всех, с редкой теплотой:
— Молодец, Петров. Наконец-то понял, зачем сюда пришёл.
И я видела, как в глазах Артёма что-то вспыхнуло — не гордость, а что-то сложное, похожее на стыд, — и он лишь кивнул.
Никто не знал, что творилось за кулисами этой безупречной картины. Никто, кроме меня. Потому что его «монашество» было грандиозным, безупречным спектаклем, занавес которого опускался только для нас двоих. И за ним разворачивалось совершенно иное действо — яростное, тайное, доводящее до исступления.
Наш мир существовал в щелях, в промежутках, в мёртвых зонах огромного спорткомплекса. Он был мастером по их отыскиванию.
Помню, я задержалась, чтобы сдать отчёт. Было уже поздно, в здании — гробовая тишина, нарушаемая лишь гулом вентиляции. Я шла по длинному, слабо освещённому коридору к выходу, и вдруг из глубокой тени ниши, где стояли пожарные щиты, вырвалась тень. Он. Он прижал меня к холодной кафельной стене, его ладонь мгновенно оказалась у меня на губах, заглушая вскрик.
— Тихо, — прошептал он прямо в губы, и его дыхание было горячим и быстрым. — Целый день терпел. Видел, как ты на совещании губу закусывала, думая, что я не замечаю. Замечал и мечтал о том, чтобы все свалили.
Его руки были нетерпеливы. Они задирали мою строгую юбку, рвали тонкие колготки. Холод кафеля леденил спину сквозь тонкую блузку, но его тело было пылающей печью. Он вошёл в меня резко, без прелюдий, приподняв и вжав в стену. Я обвилась ногами вокруг его бёдер, зарылась лицом в его шею, глуша стоны в его коже, которая пахла теперь не потом, а чем-то чистым, почти медицинским — он явно только что из душа. Это было безумие. Быстрое, яростное, на грани срыва. Он говорил, вернее, выдыхал обрывочные фразы, пока его бёдра вбивали нас обоих в стену: «Больше… ни с кем… видишь?.. Только так… только здесь…».
Когда всё кончилось, мы ещё несколько секунд стояли, слившись воедино, тяжело дыша. Потом он мягко опустил меня на дрожащие ноги, поправил сбившуюся на мне одежду с такой неожиданной нежностью, что сердце ёкнуло. И растворился в темноте коридора, не оглянувшись.
Был и другой раз, после выездной победы. Все разъехались по номерам, празднуя. Я сидела в почти пустом конференц-зале отеля, раскладывая документы для утреннего отъезда. Вдруг свет погас, и в следующее мгновение я почувствовала его руки на своих плечах. Он развернул моё кресло, встал на колени передо мной прямо на ковровую дорожку. В темноте его глаза светились, как у крупного хищника.
Ты сегодня, когда подавала мне папку с билетами, рукой меня коснулась, — сказал он тихо, и его пальцы уже расстёгивали пуговицы на моей блузке. — Сознательно. Я это видел. Ты играешь со мной, Лиза. И я обожаю эту игру.
Он опустил голову, и его губы, его язык, его зубы принялись исследовать каждый сантиметр моей кожи, открываемой расстёгивающейся блузкой. Это была пытка сладострастием. Медленная, методичная, доводящая до безумия. Я впивалась пальцами в его коротко стриженные волосы, не в силах вымолвить ни звука. Он заставил меня кончить прямо в кресле, с полурасстёгнутой блузкой и юбкой, задратой до живота, своим умелым, безжалостным ртом. А потом поднялся, вытер губы тыльной стороной ладони и сказал хрипло: