— Это тебе. За целый день взглядов, которые ты на меня бросала, думая, что я не вижу. Так сказать один один.
Самым жестоким и самым пьянящим было то, как он сочетал это.
Однажды днём, при всех, в перерыве между тренировками, он подошёл ко мне со списком необходимой новой экипировки. Говорил сухо, по-деловому, глядя прямо в глаза. И в то же время его нога под столом медленно, неотступно двигалась вдоль моей голени, поднимаясь выше, к колену, под юбку. Я краснела, отвечала сбивчиво, а он лишь поднимал бровь, делая вид, что не понимает причину моего смятения.
— Что-то вы, Елизавета, сегодня рассеянная. Проверьте, пожалуйста, эти цифры ещё раз», — говорил он громко, в то время как его большой палец совершал медленные, развратные круги у меня на внутренней стороне бедра.
Я погружалась в этот двойной мир с головой. Днём я была собранным, немного строгим менеджером Вайс, который держит на дистанции даже капитана. А в тайные, украденные у времени минуты я становилась кем-то другим — женщиной, которая жаждет, которой правят инстинкты, которая готова рисковать всем ради очередной порции этого запретного, опьяняющего внимания.
Его перемена, его «примерное» поведение на людях стали для меня наркотиком сильнее любого секса. Я ловила себя на мысли, что смотрю на него во время тренировок не только с вожделением, но и с неподдельным, тёплым чувством… гордости.
Это я. Это из-за меня он такой. Я смогла то, чего не смогла ни одна.
Он разбивал мои сомнения не словами, а делами. Каждым своим ответственным поступком, каждой задержкой в зале для дополнительной работы он словно говорил:
«Смотри. Я исправляюсь. Ради тебя».
И я верила. Я жаждала этих тайных встреч, но ещё больше я жаждала видеть его новое, «дневное» лицо. Это была опасная иллюзия, сладкий самообман. Я строила в голове замки на песке, забывая, кто этот песок принёс и как легко он может уйти из-под ног. Но в тот момент мне этого не хотелось помнить. Я купалась в чувстве собственной исключительности и власти, совершенно забыв, кто на самом деле держал все нити этой игры в своих руках.
Как оказалось зря.
Глава 11
Казалось, я нашла баланс. Хрупкий, опасный, но такой сладкий. Я научилась жить в двух измерениях: днем – безупречный профессионал, ночью – соучастница безумной, порочной страсти. И где-то посередине, в тишине собственного сердца, начала рождаться надежда. Может, он и правда… Может, это не игра. Может, я и вправду та самая, после которой он «изменился». Он же не просто трахал меня в темных углах. Он смотрел в глаза. Говорил… нет, не говорил, но смотрел так, будто хочет сказать. И его поведение, его перемена на глазах у всех – это ли не лучшее доказательство?
Мысль об увольнении ушла. Ее место потихоньку занимала другая, страшная и манящая: а что, если признаться? Сделать шаг. Не ему – он и так все взял. А себе. Разрешить себе поверить, что это может быть чем-то большим. Я уже почти готова была сдаться, не телу – душе. Готова была ответить на его полунамёки, на его «докажу» не просто страстным вздохом в темноте, а открытым взглядом при свете дня.
И все рухнуло в один миг. Так глупо, так банально, что потом я неделями корила себя за наивность.
Мне нужно было отнести обновленный контракт капитана в административный отдел, который находился на другом крыле комплекса, в более презентабельной части здания, где обитало начальство. Я редко бывала там. Шла по пустому, выстланному дорогим ковром коридору, когда из-за двери кабинета, на которой красовалась табличка «С.А. Петров. Председатель правления», послышались голоса. Один – грубый, властный, привыкший командовать. Другой… другой я узнала бы из миллиона. Низкий, чуть хрипловатый, с той самой бархатной интонацией, что сводила меня с ума.
Я замерла, как вкопанная. Дверь была приоткрыта на сантиметр.
– …серьезно всё это, сын? – спрашивал старший Волков. – Две недели, как монах. Сплетни утихли. Даже твой тренер, тот бульдог, хвалит. Неужели ты наконец-то взялся за ум?
Я прижалась к стене, затаив дыхание. Сердце колотилось где-то в горле.
Последовала пауза. А потом раздался смех. Знакомый. Тот самый, снисходительный, с легкой издёвкой. От которого у меня когда-то бежали мурашки по коже от злости, а теперь – от предчувствия беды.
– Пап, ты чего, – сказал Артём, и в его голосе не было ни капли той «искренности», что звучала в темноте. Только лёгкая, циничная усталость. – Конечно, нет. Игра такая. Ты же знаешь, что я никогда не буду себя менять. Я же не ты. А этот образ примерного мальчика… – он снова усмехнулся, – это так… Просто захотелось показать кое-кому, что я и таким могу быть. А что… весело же. Все в таком шоке, а меня это безумно веселит.
В ушах зазвенело. Кровь отхлынула от лица, ударив холодной волной в ноги. Я не слышала, что он сказал дальше. Мир сузился до щели в двери, откуда лились эти леденящие душу слова. Игра. Это просто очередная его игра.
Все. Абсолютно всё было ложью. Его «доказательства», его ночные признания, его изменённое поведение – всего лишь тонко рассчитанные ходы в игре, целью которой было не меня заполучить, а меня сломать. Добить. Чтобы потом с наслаждением наблюдать, как «сладкий плод» падает к ногам.
Я отшатнулась от стены, едва не поскользнувшись на глянцевом паркете. Ноги сами понесли меня прочь. Я не помнила, как добежала до своего кабинета. Заперла дверь. Прислонилась к ней спиной и медленно сползла на пол. Слёз не было. Был только ледяной, всепроникающий ужас и стыд. Стыд за свою глупость, за свою готовность поверить, за те сладкие иллюзии, которые я так старательно строила в своей голове. Я была не уникальной. Я была – следующей в длинной череде. И самой смешной, потому что повелась на самую сложную его аферу.
Я сидела, уставившись в одну точку, пытаясь собрать осколки себя, когда в дверь резко постучали. Не его стук. Жёсткий, отрывистый.
– Войдите, – выдавила я, поднимаясь на дрожащие ноги и пытаясь принять вид деловой женщины.
Вошел Владимир Сергеевич. Его лицо было гранитной маской. Он закрыл дверь и, не здороваясь, бросил на стол передо мной папку. Мой собственный контракт.